[1] [2] [3]
1. FAQ + Правила
2. роли и фандомы
3. гостевая
4. Шаблон анкеты
5. Нужные персонажи
6. Хочу к вам
фандомы
недели;
выборы; объявления.

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » я не жалею, ни о чём не жалею - ветром холодным душу согрею...


я не жалею, ни о чём не жалею - ветром холодным душу согрею...

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://i.pinimg.com/736x/b4/ea/30/b4ea30b970d1169d216f51605a17dfdc--marvel-couples-natasha-romanoff-and-steve-rogers.jpg

steve and natasha

2014 год, где-то "на дне"
той самой ночью, когда романофф понимает, насколько может быть упрямым капитан америка, когда дело касается баки барнса, но еще больше, когда встает вопрос о том, что происходит между ними двумя. наташа не знает, что ей думать, а роджерс нисколько не помогает. и романофф снова пытается быть ему другом. только вот друг-то у стива есть.

Отредактировано Steve Rogers (2019-01-13 04:27:08)

+1

2

Ты не сможешь меня понять, ты не сможешь меня простить.
Просто я не умею ждать, и по серому небу плыть.
Ты не сможешь меня согреть пеплом гаснущего костра.
Ты не сможешь меня любить, просто сломаны два крыла.

          признаться честно, роджерс совсем не хочет беспокоить романофф из-за своей сломанной в трех местах ноги или этих "крошечных" трещин в ребрах. и потому качает головой из стороны в стороны на манер китайского болванчика, когда сэм озвучивает ему свое решение залечь на дно у наташи на конспиративной квартире в россии, хотя бы до тех пор пока у стива не срастутся кости. как они будут добираться до санкт-петербурга, когда роджерс и на своих двоих-то устоять не может, сокол не уточняет и стивен искренне надеется на то, что наташа не увидит его в таком вот состоянии. он не хочет, чтобы наташа его жалела. он от неё хочет совсем другого: он не хочет больше, чтобы наташа была ему просто другом, он уже давно хочет много большего. но свои мысли роджерс предпочитает держать в себе. не хватало ему еще после выслушивать пошлые шуточки старка или видеть гнетущее понимание во взгляде клинта или затаенную_глубинную ревность брюса. он не привык делиться тем, что принадлежит только ему. а его чувства к наташе только ему и принадлежат. потому, что думается стивену, что едва ли романофф хоть когда-нибудь стала бы рассматривать роджерса в таком ключе. он же такой наивный. не его слова, а её. и это в сто раз больнее, чем сломанная нога, чем эти треклятые ребра мешающие дышать. 

          но в ноге что-то снова щелкает и роджерс глухо стонет, прикусывая нижнюю губу до крови. он старается убедить себя, что ему и не больно-то вовсе. и просит, чтобы уилсон не трогал баки. не убивал баки. не бил баки. роджерс не вполне уверен, что сэм его слышит, потому, что  он и сам своего голоса услышать не может. это не пугает, но немного, совсем немного настораживает.
-да свалил уже твой баки, - рычит сокол, садясь рядом с кэпом, и, всматриваясь в его разбитое лицо, качает головой: сочувствует или осуждает, а скорее всего и первое, и второе вместе взятые. стив уверен - сэм считает, что он свихнулся, а роджерс верит, что рано или поздно барнс вернется. он должен вернутся. он обязан, потому, что стив не сдастся так просто. - я в порядке, - пытается уговорить он сокола, стискивая его ладонь до хруста костей своих или сэма тут уж неизвестно, когда уилсон пытается сместить его с места и просит дать ему еще пару минут, чтобы оклематься. сэм подчиняется, и стив дышит глубоко и рвано. тяжело. больно. но все же он делает очередную попытку встать, только вот сломанная нога подкашивается и капитан заваливается в сторону и стонет, снова закрывая на миг глаза, давая себе еще одну передышку, на которую у него вовсе нет времени - потому, что он должен снова найти зимнего солдата, он должен до него достучаться. кроме него - стива - у баки больше никого нет. а вот у стива есть мстители: есть сэм, есть наташа, где-то там на периферии сознания маячут и другие имена и лица: старк и клинт, и бэннер, и тор, да даже фьюри и хилл. у него есть друзья. а у баки есть только стив. и стив не может сдаться, как сдался тогда в сорок пятом, поверив в то, что его лучший друг мертв. "никто бы не выжил при падении с такой высоты, кэп," - говорил ему говард. "уважай его выбор, стив" - просила пегги, держа его подрагивающие ладони в своих. "все наладится, парень", - снисходительно и доверительно произносил полковник филлипс. и он им верил, а теперь он хочет верить в то, что может все исправить, искупить свою вину. спасти баки. вернуть баки. 

          он пытается, в то время, покуда не выплевывает на пол остатки своих внутренних органов безуспешно донести эту мысль до сэма едва различимым шепотом. на что сокол советует ему заткнуться и просто помолчать и тащит его подальше от того места, куда капитан свалился после очередного "крайне неудачного" разговора с зимним солдатом, пролетев этажей этак тридцать, и только чудом успев сжаться и подставить под себя щит из вибраниума. сэм тащит его буксиром на себе, туда где они оставили джет, арендованный или скорее просто напросто взятый с разрешения старка с базы мстителей: тони не стал задавать тогда лишних вопросов, просто сказал, что на карточках стива и сэма вполне сносные денежные запасы, впихнул в руки кэпа наличку, предупредив, что если что - он всегда на связи. и придет на помощь. как и любой из мстителей. словно напоминая о том, что у него - стива - есть такие вот замечательные друзья. но стив не хотел просить помощи: это только его дело, это только его вина, что мертвым грузом утягивает все дальше и глубже. но все-таки у него есть сэм... сэма он тоже не просил, сокол сам подписался на это безумие и наверняка уже жалеет, покуда ему приходится тащить на себе почти что бездыханного роджерса, упрямого и невыносимого идиота-капитана америку. сэм много и смачно ругается, а кэп окровавленными губами просит его не выражаться. это же по-крайней мере не красиво и не вежливо. сэм советует засунуть ему свою щепетильность в задницу и укладывает его осторожно на разложенные кресла в багажном отсеке джета. капитан подчиняется, на сопротивление сил у него уже не осталось. есть только боль. есть только мысли о том, что на этот раз стив обязательно успеет. ему бы только встать. ему бы только... но сознание плавится воском и роджерс на какое-то время отключается.

          сэм с кем-то долго переговаривается по спутниковой связи и регулярно меняет ему повязки, намокающие с завидной и пугающей  регулярностью - стив, видит, как сокол поджимает губы и снова бесслышно на этот раз матерится: ребро вылезло наружу и роджерсу срочно нужна нормальная медицинская помощь, но капитан не хочет возвращаться в больницу, оттуда ему не добраться до баки. - ты ебанутый, - честно говорит ему уилсон, и впервые на памяти роджерса закуривает, а стив пожимает плечами, что ж его и не так называли.  до прибытия в россию у них еще пара часов. и роджерс уже сидит. и даже дышит почти что без боли в ребрах, ну по крайней мере он больше не выхаркивает свои легкие, а это уже наметившийся прогресс, да и крови на повязках уже меньше, куда меньше [- это потому, что в тебе её уже и не осталось, - бормочет себе под нос сэм, добавляя - придурок.]. а еще он категорически против всех принятых сэмом решений и даже порывается к кабине, чтобы развернуть джет обратно к штатам. только вот на четвереньках далеко ему не уползти.

          он снова отключается, не потому, что его берут те обезболивающие, которые ему вкалывает сэм [обычными лекарствами роджерса не пронять, сыворотка в его днк отвергает все ей чуждое], а просто потому, что боль слишком обширна. слишком сильна. он снова и снова обескровленными губами в перемешку зовет то баки, то наташу, еще реже ищет во тьме пегги. и когда вокруг его лица взметаются такие знакомые, родные рыжие кудри, стив поначалу думает, что это лишь очередная вспышка бреда его воспаленного мозга, а после слышит её голос. голос наташи. нат. той, которую он так и не рискнул_не посмел в прошлом назвать своей, испугавшись, побоявшись того, что она не поймет всего того дерьма, что было в его жизни прежде. и пусть кто угодно считает его идеальным, правильным, моралистом, сам-то роджерс знает, он ничем не лучше: он тоже убийца, и руки у него, не то, что по локоть, а по плечи в чужой крови. он ей умылся во времена второй мировой, во времена его ревущей команды. он убивал так же часто, как вдыхал и выдыхал. потому, что убийство есть убийство и не важно уже был ли человек хорошим или плохим. главное, что он лишился жизни по его, стива, вине.

          он щурится от слишком яркого света, бьющего по зрачкам. чувствует, как кто-то усердно копошится в его внутренностях. слышит её голос с вопросительными интонациями и вторящий ей голос сэма. долетели-таки. мысль эта должна подарить ему облегчение что ли... но вместо неё приходит снова обжигающая боль, рвущая на части раскаленным железом проникая все глубже и глубже, в душу, в подсознание и роджерс кричит. на грани фола. когда пальцы наташи вправляют наживую его ребро на место, зарываясь все глубже в его бок. роджерс позволяет себе снова стать слабым и отключится. потому, что обезболивающие все так же не действуют. да и не нужно. он все это заслужил. это все его вина. он кругом виноват. почему же никто не хочет этого увидеть и понять?!

+1

3

дважды в одну реку не зайдешь. раненое сердце не зажжешь.
ты давно не видел свет в моих глазах
отпылали наши корабли. были так несдержанно близки...
но теперь стоим на разных берегах.

[indent] за ней давно тянется шлейф крови алой, потопившей в своих волнах тысячи и тысячи душ и тел. схоронила давным-давно под титановыми плитами все то, что когда-то еще можно было назвать человеческим. схоронила и водрузила сверху мраморную могильную плиту. чтобы не подкопаться. достаточно лишь раз в год принести цветы да поставить свечку за упокой [чертовы русские традиции], чтобы не ссаднило, чтобы осадка было меньше. и стараться не взбалтывать. до следующего прихода. давно перестала любить незатейливые легкие мелодрамы с пудровым налетом розового блеска [теперь подавай ангст и драму. и чем больше - тем лучше. тем сочнее после будет латать собственные раны]. она даже чай пить перестала много лет назад, перейдя на черный нерастворимый. без сахара и сливок. она разучилась быть покладистой - покладистость не для этого мира, не для этой чертовой вселенной. и наташа снова и снова продолжает смачивать в растворе антисептика марлевые повязки и прикладывать их к своему обнаженному телу. боль ушла [почти] несколько дней назад, кровоподтеки еще остались, но и они сойдут. осталось лишь переждать, когда затянется самая глубокая рана. и прикладывая очередную повязку, она снова выругается и зашипит. по-русски. пока никто не слышит кроме этих стен. откидывает голову назад, и практически чувствует как налипают рыжие пряди. вся эта беготня порядком изматывает. ладно, будем честны - уже измотала. но романофф понимает, что нужно найти еще где-то силы. и она снова поднимается, оставляя кровавый след от пальцев на стене четко по линии своего следования. всегда нужно за что-то держаться, хотя бы за стену, если больше не за кого.

[indent] россия. не раз ловила себя на мысли, что в самые отчаянные моменты своей жизни // существования всегда возвращалась сюда. нет, не в красную комнату, но просто в россию. от того так и не смогла избавиться от приобретенной еще в далеком советском союзе двушки, оформленной на никому неизвестную девушку наташу. не_романову. никто не знает, что именно в этой квартире прошло ее детство после гибели родителей [да и рассказывать это она не спешит. это именно та тайна, которую хоронит под той самой плитой мраморной]. сюда ее привел тот солдат, что практически вынес девчушку из горящего дома. высокие потолки с массивной слегка ляпистой лепниной, старые выцветшие обои в некоторых местах напрочь отклеившиеся... даже запах здесь был специфический. из того времени. из детства. и она закрывает зеленые глаза, в памяти возвращаясь туда // обратно в детство. вспоминает как была счастлива. как искренне и звонко умела смеяться, как искала зеркальцем лучи солнца, чтобы 'рассыпать' солнечных зайчиков по комнате. вспоминает как бегала по этой самой комнате, стараясь как можно быстрее убежать от папы и спрятаться под большим деревянным столом с длинной скатертью. чтобы не нашел. также перед глазами встает балетный класс, и она практически ощущает ту тяжесть в ногах после очередной репетиции. слышит хруст костей и чувствует натяжение всех возможных мышц в своем теле. встает на пальчики и задерживает дыхание... но реальность больно ударяет обухом по голове, и открывая глаза она снова перемещается в настоящее. и чтобы не было так пакостно, идет в свою комнату и ложится на край кровати. не такой удобной, но такой родной. и забывается на несколько часов. или минут. не знает.

[indent] звонок сэма выбивает почву из-под ног, и она сама не замечает, как ее магнитом тянет к ближайшей стене. сила притяжения на этот раз срабатывает не в тех плоскостях, и таше остается лишь схватиться за ушибленное плечо. трубка вылетает из ладони и несколько мгновений она слышит, как сокол на том конце провода пытается докричаться, чтобы узнать что произошло. но она снова врет. в который раз. все хорошо. все когда-нибудь обязательно будет хорошо. а о сбитом дыхании и непроглатываемом коме в горле лучше молчать. она ведь мститель. друг. помощник. она обязательно должна оказать посильную помощь. отключает вызов и запускает телефон в противоположную стену, срываясь на толи стон толи крик злости // отчаяния. говорила, предупреждала, предостерегала, заклинала - все бестолку. не послушал. не хотел слышать. и сейчас романофф готова была послать весь мир к адовым гончим и сорваться с места в поисках зимнего. это еще одна темная страница в жизни русской шпионки, которую та не желает открывать.даже самой себе. тело все еще помнит яд его пуль, а шрамы от них останутся навсегда. и ладонь яростно ударяется в противоположную стену. чтобы снять эмоции. успокоиться. вдох-выдох, глубоко. закрыть глаза и сосчитать до ста. а потом в последний раз пойти перевязать свою рану до приезда 'гостей', и сделать так, чтобы о ней никто не узнал. особенно роджерс. а наташа сможет. справится. не первый раз. и может быть потом после, когда все немного уляжется, снова пойдет зализывать раны к бартону, прихватив с собой бутылку текилы. клинт не задавал ненужных вопросов, он всегда просто был где-то рядом, хотя его об этом никто не просил. поставив тогда на романову, он продолжал следовать этому выбору, и она была ему за это благодарна. он был верным, даже если эта вера шла вразрез с чем-то более важным. а наташа больше всего ценила верность. она часто засыпала на его коленях, укрытая теплым верблюжьим пледом. на удивление, она даже смогла подружиться с его детьми, что само по себе было неожиданным. эта тема для девушки всегда была табу. но там она могла улыбаться. может быть потому, что эти моменты возвращали ее в свое собственное детство? не копалась в предпосылках, просто принимала как факт. роджерс был другим. и не хотелось признавать, что другим он был лишь по отношению ко вдове.

[indent] - господи всемогущий... так и не смогла удержать в себе русскую фразу, когда тело роджерса наконец удалось поместить на тот самый деревянный стол из детства. она даже сама не заметит как притянет ладошку ко рту в ужасе. повидав за свою жизнь немало искалеченных тел, все же здесь ее прошибет озноб. и девушка почти не разбирает монолога сэма, улавливая лишь обрывки фраз, чтобы собрать картину воедино. проходит пальцами вдоль рассеченных ран по торсу, натыкается на вывернутые почти наружу ребра, и отдергивает руку. боится. дальше глаз опускается ниже и на этот раз уже натыкается на неестественно выгнутую конечность с явными признаками открытого перелома. - сэм, я не волшебница, и не гений медицинского искусства, шепчет в ужасе, глядя почти стеклянными глазами. но сокол продолжает уверять, что так надо, что нет возможности посещать больницу, и она делает паузу. в минуту. откидывается к стене и закрывает глаза. на этот раз возвращаясь туда, где не хотела бы оказаться снова.в красную комнату. туда, где почти отплевывалась кровью в очередном задании, что в обязательном порядке должно было быть выполнено на 'выше отличного'. вдовы по-другому не могут. не умеют. чувствует металл во рту и злость, даже ярость, что оседает пеплом на языке и растворяется в крови. только эти чувства тогда помогали терпеть. и выживать. и она вытягивает их из воспоминаний вместе с нитями знаний о медицине. идет во вторую комнату и молча сгребает в охапку чистые простыни и пододеяльники, с зеркальной тумбы хватает флакон 'красной москвы', предполагая использовать его в качестве хоть какого-то анальгетика. снова возвращается в комнату и взглядом просит сокола уйти. прикрывает все необходимостью сходить в аптеку ближайшую за обезболивающими и антисептиком. а по факту, она просто не сможет это сделать на виду. это слишком... вся эта ситуация вписывается в одно-единственное слово 'слишком'. отрывает кусок материи и кладет его чуть поодаль - он еще пригодится. чуть позже. не сейчас. закусывает губу, обрабатывает ладони советскими духами, подкладывает рядом ворох материи. и лишь надеется, что дрожь в руках утихнет. и лишь дождавшись пока спина сэма скроется в темноте коридора окунает ладони в теплую кровь. в его кровь. и стив начинает сначала стонать, а после кричать, и тогда она сворачивает отложенную ранее материю в тугой жгут и помещает между мужскими зубами. старается не смотреть в глаза, но таки цепляется за них... - прости, родной... несмотря на все свое несогласие с его принципами, шепчет одними губами, скорее для себя самой, уверенная полностью, что этих слов никто не услышит. и через мгновение резко надавливает на ребра, при этом аккуратно вправляя те, чтобы после услышать даже сквозь вставленный кляп душераздирающий крик боли. но другого выбора не было, и романова это прекрасно понимала.

[indent] она не помнит как после накладывала повязки, как старалась плотно сбинтовать простынями после ребер впраленную ногу. как уже перестала различать, где кровь кэпа, а где собственная. и когда сокол вернулся с пакетом медикаментов, рыжая уже сидела на полу, плотно обхватив голову руками, путая окровавленные пальцы в волосах, делая их оттенок еще более ярким. - я сделала все, что могла... тихо на полутоне и даже почти не дрожащим голосом. - думаю, выживет. если не сдохнет от боли, или очередного приступа детской ностальгии по давно минувшим годам. и плевать даже на то, что он мог слышать. плевать на всю эту щепетильность и нежность. устала. и несмотря на это, отчего то второй вариант был куда более реален. ибо наташа знала ту самую истинную сакральную тайну, которая не позволит роджерсу оставить все так как есть. не заставит отступить. он не бартон. он никогда не выберет ее. никогда. и от этого она сжимает одну ладонь в кулак, второй упирается в стену, чтобы создать опору и встать. - я пойду умоюсь. когда проснется - вколи ему обезболивающее. не думаю, что духи советских времен возымели хоть какой-то эффект. уходя, неплотно прикрывает за собой дверь [чтобы на всякий случай слышать], в дешевой ванной также оставляет дверь открытой и лишь там громко выдыхает. включает напор воды и пытается смыть кровь с ладоней, напрочь забыв о том, что находясь еще там в комнате случайно зацепила свою повязку, отодрав ту почти по живому, но оставив до лучших времен. кровь тонкой струйкой сочилась и размеренными каплями падала на побитую временем плитку, разбиваясь и отвоевывая все больше территории. красный. этот цвет будет с ней до скончания веков.

+1

4

Руки мне развяжи
Научи грешить, но не разреши
Я без тебя не умею жить

      стив приходит в себя спустя несколько часов - то есть как приходит в себя... скорее правильнее будет сказать - роджерс начинает себя ощущать_чувствовать, что он все еще существует_функционирует_ни то, чтобы живет: он не успел пожить в свое время, а в нынешнем веке ему зачастую приходится просто напросто выживать. регенерация на клеточном уровне у него запредельная, и теперь когда кости на своих местах, срастаются они стремительно, причиняя при этом еще больший, кстати говоря дискомфорт на запредельном уровне боли: в его организме все за пределами норм и догм, и если честно то в этом случае это не очень-то и хорошо. но это уж точно лучше, чем подыхать от потери крови. он ищет глазами наташу. ему до хрипоты голоса, до ломаты в составах, до безумия воспаленного и разрозненного сознания необходимо убедиться в её реальности. необходимо зацепиться взглядом упрямым своих синих-синих глаз за её хризолитовые зеленые. ему нужно чувствовать её. знать, что она рядом. она здесь. пусть не его, пусть никогда не будет с ним. ему бы только её увидеть, только бы понять, что она - настоящая. живая. такая невыносимо родная, при том, что все так же остается безгранично далекой и чужой. он привык терять, если честно, еще давно. в тот самый миг, когда в сорок пятом потерял баки. а вместе с ним и большую часть себя - того мальчика, которым был до сыворотки, остальное она же и отняла чуть позже, когда он превратился в идеального солдата. от стива роджерса ничего не осталось. ни души, ни тела. была только идеальная память, которая никогда не позволит забыть. о том мальчике, который просто не любил ублюдков, но никогда не хотел становиться убийцей.

      стиву думается, что сокол таки сумел подобрать нужную дозу обезболивающих, потому, что такой легкости в собственном теле роджерс не ощущал с тех пор, как в девятнадцать переболел острой стадией пневмонии, отягощенной его астмой, и кучой всесторонних других болячек - тогда лежа на своей койке он точно так же не ощущал и без того малого веса своего тела, словно плыл над реальностью, балансируя между хриплым захлебывающимся кашлем и забытьем от слишком запредельной для него повышенной температуры тела  и теми лекарствами, которые маме удавалось добывать при их скромном доходе. мама и баки не отходили от него тогда ни на шаг. и каждый раз, когда стив видел алеющие блики рассвета или заката [да и важно ли это... если марево это было таким успокаивающим, таким прекрасным, манящем и обещающим освобождение от постоянной_круглосуточной боли в хлипком теле] в крохотном окошке своей комнаты он думал, что уже скорее всего мертв: ведь так красиво, когда живой не бывает, не может просто напросто быть. ведь каждый росчерк всевозможных оттенков алого был необычайно прекрасным таким,каких не придумали еще в реальной жизни и стиву хотелось поскорее схватится за бумагу и карандаши, чтобы запечатлеть эти хрупкие мгновения, ускользающие сквозь пальцы с каждым новым лучом солнца. солнца, которое после освещало изнуренные лица мамы и лучшего друга, и дарило успокоение_осознание, что он все еще жив, а вместе с ними и надежду. надежду на то, что у него - стива - все еще будет хорошо.
     
      но этот стив роджерс больше не похож на того мальчика-художника из бруклина, никогда ему им больше не стать, и надежды у этого нового, взрослого, десятки_сотни раз сломленного ударами под дых судьбоносными едва ли хоть крупица наберется. он вырос из своих прежних мечтаний в тот самый момент, когда доктор эрскин обратил на него внимание. за все ведь нужно платить. стив отдал за то, чтобы стать капитаном америкой большую часть своего "я", своей души. только вот об этим он никому и никогда ни за что не расскажет. потому, что это был только его выбор, а теперь его вина, и расплачиваться за все его грехи только ему самому. ему и больше никому. больше и некому. стив никогда не станет жаловаться и сетовать на судьбу. он поднимется и будет двигаться дальше. как и всегда. больше у него ничего нет. большего он себе и не позволял с того самого дня, когда смотрел, как баки падает... падает... падает в ущелье. а с ним падал и тот мальчишка, который так хотел лучшего для мира. никогда не для себя. он никогда не заслуживал лучшего. он был обузой для всех. капитан америка стал для него же самого проклятьем. но и об этом стивен предпочитает молчать. он не открывается никому. никогда.

      роджерс выхватывает из разномастных кругов, расплывающихся перед глазами копну рыжих волос и облегченно вздыхает [с каждым новым вздохом делать это становится все проще, дыхание уже и не спертое даже больше, несколько все еще рваное, но уже легче... невесомее и проще становится проталкивать кислород в легкие и выталкивать его наружу]. всматривается в родные_знакомые черты лица, и даже и не задается вопросом, когда романофф стала настолько нужной_необходимой. она словно всегда была рядом. всегда была так близко и так бесконечно вместе с тем от него далеко. и даже сейчас она вроде бы здесь. она никуда не ушла. стив тянет руку, отчаянно хочет прикоснуться к ней, успеть рассказать ей о том, что он чувствует. о том, как сильно любит [после пегги и не думал, что способен будет на такой силы неистовой чувство], как хочет, чтобы у них было будущее. их будущее, которое никогда не будет замешиваться на прошлом каждого из них. только и это тоже надежда. а надеяться капитан америка уже устал.

      но все равно он отчаянно хочет рассказать ей о том, что ему плевать на все то, что было у неё наташи там в прошлом, за пределами их знакомства [на красную комнату, на шестакова, ссср, кгб и прочее], ему хочется рассказать о том, что в его жизни дерьма было много больше [и уж точно куда больше крови алой, вязкой, смыть, которую с рук своих ему никогда не удастся и отделаться от чувства непосильной вины тоже]. рассказать о том, что на самом деле он ни какой не герой нации, не достояние америки, а просто напросто - убийца и смертей на его руках куда больше, чем на её. потому, что в свое время он уничтожал [или вернее сказать будет - зачищал] базу за базой, преследуя красного черепа, а там в пылу битвы уже и не до выяснений кто есть кто. сколько простых ученых было убито, сколько рабочих, сколько?! и все они на его счету. всех их убивал он. стрелял всегда на поражение. а после выслушивал очередные похвалы от филлипса и ненавидел себя так, что скрежет его зубов был слышен далеко за пределами походных лагерей. "это война," -  убеждал он себя после, забираясь в ледяной спальник. "это война" - снова и снова повторял он себе как мантру, а крови и смертей становилось все больше. крови и смерти, что неотступно следовали по пятам за ревущей командой стивена гранта роджерса. но догнать пытались только его - стива.

      стив, конечно же, слышал все то, что говорила наташа. точнее, не так, он теперь только вспоминает о том, как она говорила о его "детской ностальгии"  и выдыхает слишком остро, слишком шумно. баки, кажется, всегда будет стоять между стивом и его женщинами. и тут уж не важно: было ли это семьдесят лет назад, как тогда с пегги, когда он в одиночку бросился за линию фронта, цепляясь за глупую_слепую надежду на то, что "пропавший без вести" баки все еще где-то там живой, ждет пока его вернут_спасут из плена [стив тогда еще умел надеяться и верить]. пегги тоже отступила, и помогла чем смогла, а еще долго-долго качала головой, не понимая, как можно быть настолько безрассудным. или сейчас в начале двадцать первого века, когда он снова и снова ищет любую зацепку, что сможет привести его к зимнему солдату. а значит и к баки. а значит как можно дальше от наташи. и того будущего, которое могло бы у них быть. ближе к баки... всегда к баки. потому, что в нем есть то, чего так не хватает стивену роджерсу. в нем есть отголоски его собственной души.

      да, стив даже готов признаться, что просчитался и на этот раз определенно внятного разговора и дельного у них с зимним не получилось. тот был не готов выслушать стива, а стив... стив никогда не умел подбирать правильные слова, не то, что баки, завладевающий вниманием окружающих с первой же секунды и стив уверен, что тот баки барнс определенно понравился бы наташе. но реальность такова, что в какой-то момент стив просто потерялся... расслабился, не понял_не просчитал ситуацию и не увидел, что зимний не готов еще идти на контакт, и не смог дать отпор снова. он позволил солдату взять вверх, но это его, роджерса вина, но никак не баки. почему никто окромя него это не понимает?!

      стив в очередной раз ловит на себе взгляды наташи и сэма, когда пытается подняться с деревянной поверхности, на которой провалялся и так уже слишком долго. и когда ему кое-как удается усесться, хотя бы придать верхней части своего искалеченного тела вертикальное положение, он произносит : - мы можем поговорить, - он скорее даже и не спрашивает и уж точно не у сэма, который снова и снова видит в нем лишь инвалида_ветерана боевых действий, растерявшего последние мозги еще семьдесят лет назад. порою ему кажется, что уилсон с ним носится из-за того, какой он на самом деле жалкий. только порою, но и это напрягает: стиву только пост-травматического синдрома для полного счастья и не хватало. "и так, ведь в шоколаде по самые яйца," - и эта реплика верно должна была бы сорваться с губ баки, но мысленно смакует её именно роджерс собственной персоной. тот самый, который никогда не станет выражаться при даме. - пожалуйста, - вот это действительно звучит жалко, но роджерсу плевать. если он не объяснится с романофф прямо сейчас, то неизвестно будет ли у него хоть когда-нибудь еще такой шанс.

      сэм естественно сваливает куда-то в другую комнату и они с наташей остаются наедине. хотя даже это несколько субъективно звучит, учитывая насколько диаметрально полярны их эмоции связанные с барнсом, которого вроде здесь и нет, а кажется, что он стоит между ними и ехидно вздергивает левую бровь. - я не могу его бросить, наташ, - шепчет стив, словно извиняясь за свою преданность по отношению к другу. - у него кроме никого нет, - и снова оправдания. - я просто хочу помочь, - и звучит это как вопрос: "ну почему ты не можешь понять?", но вопрос этот роджерс не станет задавать. не сможет. потому, что знает, что наташа и вправду не понимает почему он снова и снова готов подыхать ради человека, который его и не помнит вовсе. - я не хочу говорить о баки, - да, именно так, о баки. ни о зимнем солдате, хотя и о нем тоже стив говорить не хочет. он хочет говорить о них. о том, что может быть у них. если нат поймет и простит. если будет, как и сейчас рядом. - нат, я... - стив, ищет подходящие и правильные слова, такие, какие должен произносит зрелый, состоявшийся в жизни мужчина, но на практике не смотря на то, что ему уже минуло девяносто лет, роджерс так и не научился разговаривать с женщинами. особенно с теми, к которым не равнодушен. особенно с такой вот наташей, которая смотрит на него, как на сбежавшего из особо охраняемой территории ближайшей психиатрической больницы. - не бросай меня, - шепчет он чуть слышно, скорее для себя, нежели для наташи. - я без тебя с ума сойду окончательно, - честно признается капитан. без неё и вправду сойдет. потому, что любит. потому, что она - его якорь в настоящем, даже, если он привычно и цепляется за тот, что у него был в то время, когда он был лишь жалким хлюпиком из бруклина.

Отредактировано Steve Rogers (2019-01-15 02:57:42)

+1


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » я не жалею, ни о чём не жалею - ветром холодным душу согрею...