01 faq
+ правила
02 роли
и фандомы
03
гостевая
04 шаблон
анкеты
05 нужные
персонажи
06 хочу
к вам

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » я не жалею, ни о чём не жалею - ветром холодным душу согрею...


я не жалею, ни о чём не жалею - ветром холодным душу согрею...

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://i.pinimg.com/736x/b4/ea/30/b4ea30b970d1169d216f51605a17dfdc--marvel-couples-natasha-romanoff-and-steve-rogers.jpg

steve and natasha

2014 год, где-то "на дне"
той самой ночью, когда романофф понимает, насколько может быть упрямым капитан америка, когда дело касается баки барнса, но еще больше, когда встает вопрос о том, что происходит между ними двумя. наташа не знает, что ей думать, а роджерс нисколько не помогает. и романофф снова пытается быть ему другом. только вот друг-то у стива есть.

Отредактировано Steve Rogers (2019-01-13 04:27:08)

+1

2

Ты не сможешь меня понять, ты не сможешь меня простить.
Просто я не умею ждать, и по серому небу плыть.
Ты не сможешь меня согреть пеплом гаснущего костра.
Ты не сможешь меня любить, просто сломаны два крыла.

          признаться честно, роджерс совсем не хочет беспокоить романофф из-за своей сломанной в трех местах ноги или этих "крошечных" трещин в ребрах. и потому качает головой из стороны в стороны на манер китайского болванчика, когда сэм озвучивает ему свое решение залечь на дно у наташи на конспиративной квартире в россии, хотя бы до тех пор пока у стива не срастутся кости. как они будут добираться до санкт-петербурга, когда роджерс и на своих двоих-то устоять не может, сокол не уточняет и стивен искренне надеется на то, что наташа не увидит его в таком вот состоянии. он не хочет, чтобы наташа его жалела. он от неё хочет совсем другого: он не хочет больше, чтобы наташа была ему просто другом, он уже давно хочет много большего. но свои мысли роджерс предпочитает держать в себе. не хватало ему еще после выслушивать пошлые шуточки старка или видеть гнетущее понимание во взгляде клинта или затаенную_глубинную ревность брюса. он не привык делиться тем, что принадлежит только ему. а его чувства к наташе только ему и принадлежат. потому, что думается стивену, что едва ли романофф хоть когда-нибудь стала бы рассматривать роджерса в таком ключе. он же такой наивный. не его слова, а её. и это в сто раз больнее, чем сломанная нога, чем эти треклятые ребра мешающие дышать. 

          но в ноге что-то снова щелкает и роджерс глухо стонет, прикусывая нижнюю губу до крови. он старается убедить себя, что ему и не больно-то вовсе. и просит, чтобы уилсон не трогал баки. не убивал баки. не бил баки. роджерс не вполне уверен, что сэм его слышит, потому, что  он и сам своего голоса услышать не может. это не пугает, но немного, совсем немного настораживает.
-да свалил уже твой баки, - рычит сокол, садясь рядом с кэпом, и, всматриваясь в его разбитое лицо, качает головой: сочувствует или осуждает, а скорее всего и первое, и второе вместе взятые. стив уверен - сэм считает, что он свихнулся, а роджерс верит, что рано или поздно барнс вернется. он должен вернутся. он обязан, потому, что стив не сдастся так просто. - я в порядке, - пытается уговорить он сокола, стискивая его ладонь до хруста костей своих или сэма тут уж неизвестно, когда уилсон пытается сместить его с места и просит дать ему еще пару минут, чтобы оклематься. сэм подчиняется, и стив дышит глубоко и рвано. тяжело. больно. но все же он делает очередную попытку встать, только вот сломанная нога подкашивается и капитан заваливается в сторону и стонет, снова закрывая на миг глаза, давая себе еще одну передышку, на которую у него вовсе нет времени - потому, что он должен снова найти зимнего солдата, он должен до него достучаться. кроме него - стива - у баки больше никого нет. а вот у стива есть мстители: есть сэм, есть наташа, где-то там на периферии сознания маячут и другие имена и лица: старк и клинт, и бэннер, и тор, да даже фьюри и хилл. у него есть друзья. а у баки есть только стив. и стив не может сдаться, как сдался тогда в сорок пятом, поверив в то, что его лучший друг мертв. "никто бы не выжил при падении с такой высоты, кэп," - говорил ему говард. "уважай его выбор, стив" - просила пегги, держа его подрагивающие ладони в своих. "все наладится, парень", - снисходительно и доверительно произносил полковник филлипс. и он им верил, а теперь он хочет верить в то, что может все исправить, искупить свою вину. спасти баки. вернуть баки. 

          он пытается, в то время, покуда не выплевывает на пол остатки своих внутренних органов безуспешно донести эту мысль до сэма едва различимым шепотом. на что сокол советует ему заткнуться и просто помолчать и тащит его подальше от того места, куда капитан свалился после очередного "крайне неудачного" разговора с зимним солдатом, пролетев этажей этак тридцать, и только чудом успев сжаться и подставить под себя щит из вибраниума. сэм тащит его буксиром на себе, туда где они оставили джет, арендованный или скорее просто напросто взятый с разрешения старка с базы мстителей: тони не стал задавать тогда лишних вопросов, просто сказал, что на карточках стива и сэма вполне сносные денежные запасы, впихнул в руки кэпа наличку, предупредив, что если что - он всегда на связи. и придет на помощь. как и любой из мстителей. словно напоминая о том, что у него - стива - есть такие вот замечательные друзья. но стив не хотел просить помощи: это только его дело, это только его вина, что мертвым грузом утягивает все дальше и глубже. но все-таки у него есть сэм... сэма он тоже не просил, сокол сам подписался на это безумие и наверняка уже жалеет, покуда ему приходится тащить на себе почти что бездыханного роджерса, упрямого и невыносимого идиота-капитана америку. сэм много и смачно ругается, а кэп окровавленными губами просит его не выражаться. это же по-крайней мере не красиво и не вежливо. сэм советует засунуть ему свою щепетильность в задницу и укладывает его осторожно на разложенные кресла в багажном отсеке джета. капитан подчиняется, на сопротивление сил у него уже не осталось. есть только боль. есть только мысли о том, что на этот раз стив обязательно успеет. ему бы только встать. ему бы только... но сознание плавится воском и роджерс на какое-то время отключается.

          сэм с кем-то долго переговаривается по спутниковой связи и регулярно меняет ему повязки, намокающие с завидной и пугающей  регулярностью - стив, видит, как сокол поджимает губы и снова бесслышно на этот раз матерится: ребро вылезло наружу и роджерсу срочно нужна нормальная медицинская помощь, но капитан не хочет возвращаться в больницу, оттуда ему не добраться до баки. - ты ебанутый, - честно говорит ему уилсон, и впервые на памяти роджерса закуривает, а стив пожимает плечами, что ж его и не так называли.  до прибытия в россию у них еще пара часов. и роджерс уже сидит. и даже дышит почти что без боли в ребрах, ну по крайней мере он больше не выхаркивает свои легкие, а это уже наметившийся прогресс, да и крови на повязках уже меньше, куда меньше [- это потому, что в тебе её уже и не осталось, - бормочет себе под нос сэм, добавляя - придурок.]. а еще он категорически против всех принятых сэмом решений и даже порывается к кабине, чтобы развернуть джет обратно к штатам. только вот на четвереньках далеко ему не уползти.

          он снова отключается, не потому, что его берут те обезболивающие, которые ему вкалывает сэм [обычными лекарствами роджерса не пронять, сыворотка в его днк отвергает все ей чуждое], а просто потому, что боль слишком обширна. слишком сильна. он снова и снова обескровленными губами в перемешку зовет то баки, то наташу, еще реже ищет во тьме пегги. и когда вокруг его лица взметаются такие знакомые, родные рыжие кудри, стив поначалу думает, что это лишь очередная вспышка бреда его воспаленного мозга, а после слышит её голос. голос наташи. нат. той, которую он так и не рискнул_не посмел в прошлом назвать своей, испугавшись, побоявшись того, что она не поймет всего того дерьма, что было в его жизни прежде. и пусть кто угодно считает его идеальным, правильным, моралистом, сам-то роджерс знает, он ничем не лучше: он тоже убийца, и руки у него, не то, что по локоть, а по плечи в чужой крови. он ей умылся во времена второй мировой, во времена его ревущей команды. он убивал так же часто, как вдыхал и выдыхал. потому, что убийство есть убийство и не важно уже был ли человек хорошим или плохим. главное, что он лишился жизни по его, стива, вине.

          он щурится от слишком яркого света, бьющего по зрачкам. чувствует, как кто-то усердно копошится в его внутренностях. слышит её голос с вопросительными интонациями и вторящий ей голос сэма. долетели-таки. мысль эта должна подарить ему облегчение что ли... но вместо неё приходит снова обжигающая боль, рвущая на части раскаленным железом проникая все глубже и глубже, в душу, в подсознание и роджерс кричит. на грани фола. когда пальцы наташи вправляют наживую его ребро на место, зарываясь все глубже в его бок. роджерс позволяет себе снова стать слабым и отключится. потому, что обезболивающие все так же не действуют. да и не нужно. он все это заслужил. это все его вина. он кругом виноват. почему же никто не хочет этого увидеть и понять?!

+2

3

дважды в одну реку не зайдешь. раненое сердце не зажжешь.
ты давно не видел свет в моих глазах
отпылали наши корабли. были так несдержанно близки...
но теперь стоим на разных берегах.

[indent] за ней давно тянется шлейф крови алой, потопившей в своих волнах тысячи и тысячи душ и тел. схоронила давным-давно под титановыми плитами все то, что когда-то еще можно было назвать человеческим. схоронила и водрузила сверху мраморную могильную плиту. чтобы не подкопаться. достаточно лишь раз в год принести цветы да поставить свечку за упокой [чертовы русские традиции], чтобы не ссаднило, чтобы осадка было меньше. и стараться не взбалтывать. до следующего прихода. давно перестала любить незатейливые легкие мелодрамы с пудровым налетом розового блеска [теперь подавай ангст и драму. и чем больше - тем лучше. тем сочнее после будет латать собственные раны]. она даже чай пить перестала много лет назад, перейдя на черный нерастворимый. без сахара и сливок. она разучилась быть покладистой - покладистость не для этого мира, не для этой чертовой вселенной. и наташа снова и снова продолжает смачивать в растворе антисептика марлевые повязки и прикладывать их к своему обнаженному телу. боль ушла [почти] несколько дней назад, кровоподтеки еще остались, но и они сойдут. осталось лишь переждать, когда затянется самая глубокая рана. и прикладывая очередную повязку, она снова выругается и зашипит. по-русски. пока никто не слышит кроме этих стен. откидывает голову назад, и практически чувствует как налипают рыжие пряди. вся эта беготня порядком изматывает. ладно, будем честны - уже измотала. но романофф понимает, что нужно найти еще где-то силы. и она снова поднимается, оставляя кровавый след от пальцев на стене четко по линии своего следования. всегда нужно за что-то держаться, хотя бы за стену, если больше не за кого.

[indent] россия. не раз ловила себя на мысли, что в самые отчаянные моменты своей жизни // существования всегда возвращалась сюда. нет, не в красную комнату, но просто в россию. от того так и не смогла избавиться от приобретенной еще в далеком советском союзе двушки, оформленной на никому неизвестную девушку наташу. не_романову. никто не знает, что именно в этой квартире прошло ее детство после гибели родителей [да и рассказывать это она не спешит. это именно та тайна, которую хоронит под той самой плитой мраморной]. сюда ее привел тот солдат, что практически вынес девчушку из горящего дома. высокие потолки с массивной слегка ляпистой лепниной, старые выцветшие обои в некоторых местах напрочь отклеившиеся... даже запах здесь был специфический. из того времени. из детства. и она закрывает зеленые глаза, в памяти возвращаясь туда // обратно в детство. вспоминает как была счастлива. как искренне и звонко умела смеяться, как искала зеркальцем лучи солнца, чтобы 'рассыпать' солнечных зайчиков по комнате. вспоминает как бегала по этой самой комнате, стараясь как можно быстрее убежать от папы и спрятаться под большим деревянным столом с длинной скатертью. чтобы не нашел. также перед глазами встает балетный класс, и она практически ощущает ту тяжесть в ногах после очередной репетиции. слышит хруст костей и чувствует натяжение всех возможных мышц в своем теле. встает на пальчики и задерживает дыхание... но реальность больно ударяет обухом по голове, и открывая глаза она снова перемещается в настоящее. и чтобы не было так пакостно, идет в свою комнату и ложится на край кровати. не такой удобной, но такой родной. и забывается на несколько часов. или минут. не знает.

[indent] звонок сэма выбивает почву из-под ног, и она сама не замечает, как ее магнитом тянет к ближайшей стене. сила притяжения на этот раз срабатывает не в тех плоскостях, и таше остается лишь схватиться за ушибленное плечо. трубка вылетает из ладони и несколько мгновений она слышит, как сокол на том конце провода пытается докричаться, чтобы узнать что произошло. но она снова врет. в который раз. все хорошо. все когда-нибудь обязательно будет хорошо. а о сбитом дыхании и непроглатываемом коме в горле лучше молчать. она ведь мститель. друг. помощник. она обязательно должна оказать посильную помощь. отключает вызов и запускает телефон в противоположную стену, срываясь на толи стон толи крик злости // отчаяния. говорила, предупреждала, предостерегала, заклинала - все бестолку. не послушал. не хотел слышать. и сейчас романофф готова была послать весь мир к адовым гончим и сорваться с места в поисках зимнего. это еще одна темная страница в жизни русской шпионки, которую та не желает открывать.даже самой себе. тело все еще помнит яд его пуль, а шрамы от них останутся навсегда. и ладонь яростно ударяется в противоположную стену. чтобы снять эмоции. успокоиться. вдох-выдох, глубоко. закрыть глаза и сосчитать до ста. а потом в последний раз пойти перевязать свою рану до приезда 'гостей', и сделать так, чтобы о ней никто не узнал. особенно роджерс. а наташа сможет. справится. не первый раз. и может быть потом после, когда все немного уляжется, снова пойдет зализывать раны к бартону, прихватив с собой бутылку текилы. клинт не задавал ненужных вопросов, он всегда просто был где-то рядом, хотя его об этом никто не просил. поставив тогда на романову, он продолжал следовать этому выбору, и она была ему за это благодарна. он был верным, даже если эта вера шла вразрез с чем-то более важным. а наташа больше всего ценила верность. она часто засыпала на его коленях, укрытая теплым верблюжьим пледом. на удивление, она даже смогла подружиться с его детьми, что само по себе было неожиданным. эта тема для девушки всегда была табу. но там она могла улыбаться. может быть потому, что эти моменты возвращали ее в свое собственное детство? не копалась в предпосылках, просто принимала как факт. роджерс был другим. и не хотелось признавать, что другим он был лишь по отношению ко вдове.

[indent] - господи всемогущий... так и не смогла удержать в себе русскую фразу, когда тело роджерса наконец удалось поместить на тот самый деревянный стол из детства. она даже сама не заметит как притянет ладошку ко рту в ужасе. повидав за свою жизнь немало искалеченных тел, все же здесь ее прошибет озноб. и девушка почти не разбирает монолога сэма, улавливая лишь обрывки фраз, чтобы собрать картину воедино. проходит пальцами вдоль рассеченных ран по торсу, натыкается на вывернутые почти наружу ребра, и отдергивает руку. боится. дальше глаз опускается ниже и на этот раз уже натыкается на неестественно выгнутую конечность с явными признаками открытого перелома. - сэм, я не волшебница, и не гений медицинского искусства, шепчет в ужасе, глядя почти стеклянными глазами. но сокол продолжает уверять, что так надо, что нет возможности посещать больницу, и она делает паузу. в минуту. откидывается к стене и закрывает глаза. на этот раз возвращаясь туда, где не хотела бы оказаться снова.в красную комнату. туда, где почти отплевывалась кровью в очередном задании, что в обязательном порядке должно было быть выполнено на 'выше отличного'. вдовы по-другому не могут. не умеют. чувствует металл во рту и злость, даже ярость, что оседает пеплом на языке и растворяется в крови. только эти чувства тогда помогали терпеть. и выживать. и она вытягивает их из воспоминаний вместе с нитями знаний о медицине. идет во вторую комнату и молча сгребает в охапку чистые простыни и пододеяльники, с зеркальной тумбы хватает флакон 'красной москвы', предполагая использовать его в качестве хоть какого-то анальгетика. снова возвращается в комнату и взглядом просит сокола уйти. прикрывает все необходимостью сходить в аптеку ближайшую за обезболивающими и антисептиком. а по факту, она просто не сможет это сделать на виду. это слишком... вся эта ситуация вписывается в одно-единственное слово 'слишком'. отрывает кусок материи и кладет его чуть поодаль - он еще пригодится. чуть позже. не сейчас. закусывает губу, обрабатывает ладони советскими духами, подкладывает рядом ворох материи. и лишь надеется, что дрожь в руках утихнет. и лишь дождавшись пока спина сэма скроется в темноте коридора окунает ладони в теплую кровь. в его кровь. и стив начинает сначала стонать, а после кричать, и тогда она сворачивает отложенную ранее материю в тугой жгут и помещает между мужскими зубами. старается не смотреть в глаза, но таки цепляется за них... - прости, родной... несмотря на все свое несогласие с его принципами, шепчет одними губами, скорее для себя самой, уверенная полностью, что этих слов никто не услышит. и через мгновение резко надавливает на ребра, при этом аккуратно вправляя те, чтобы после услышать даже сквозь вставленный кляп душераздирающий крик боли. но другого выбора не было, и романова это прекрасно понимала.

[indent] она не помнит как после накладывала повязки, как старалась плотно сбинтовать простынями после ребер впраленную ногу. как уже перестала различать, где кровь кэпа, а где собственная. и когда сокол вернулся с пакетом медикаментов, рыжая уже сидела на полу, плотно обхватив голову руками, путая окровавленные пальцы в волосах, делая их оттенок еще более ярким. - я сделала все, что могла... тихо на полутоне и даже почти не дрожащим голосом. - думаю, выживет. если не сдохнет от боли, или очередного приступа детской ностальгии по давно минувшим годам. и плевать даже на то, что он мог слышать. плевать на всю эту щепетильность и нежность. устала. и несмотря на это, отчего то второй вариант был куда более реален. ибо наташа знала ту самую истинную сакральную тайну, которая не позволит роджерсу оставить все так как есть. не заставит отступить. он не бартон. он никогда не выберет ее. никогда. и от этого она сжимает одну ладонь в кулак, второй упирается в стену, чтобы создать опору и встать. - я пойду умоюсь. когда проснется - вколи ему обезболивающее. не думаю, что духи советских времен возымели хоть какой-то эффект. уходя, неплотно прикрывает за собой дверь [чтобы на всякий случай слышать], в дешевой ванной также оставляет дверь открытой и лишь там громко выдыхает. включает напор воды и пытается смыть кровь с ладоней, напрочь забыв о том, что находясь еще там в комнате случайно зацепила свою повязку, отодрав ту почти по живому, но оставив до лучших времен. кровь тонкой струйкой сочилась и размеренными каплями падала на побитую временем плитку, разбиваясь и отвоевывая все больше территории. красный. этот цвет будет с ней до скончания веков.

+2

4

Руки мне развяжи
Научи грешить, но не разреши
Я без тебя не умею жить

      стив приходит в себя спустя несколько часов - то есть как приходит в себя... скорее правильнее будет сказать - роджерс начинает себя ощущать_чувствовать, что он все еще существует_функционирует_ни то, чтобы живет: он не успел пожить в свое время, а в нынешнем веке ему зачастую приходится просто напросто выживать. регенерация на клеточном уровне у него запредельная, и теперь когда кости на своих местах, срастаются они стремительно, причиняя при этом еще больший, кстати говоря дискомфорт на запредельном уровне боли: в его организме все за пределами норм и догм, и если честно то в этом случае это не очень-то и хорошо. но это уж точно лучше, чем подыхать от потери крови. он ищет глазами наташу. ему до хрипоты голоса, до ломаты в составах, до безумия воспаленного и разрозненного сознания необходимо убедиться в её реальности. необходимо зацепиться взглядом упрямым своих синих-синих глаз за её хризолитовые зеленые. ему нужно чувствовать её. знать, что она рядом. она здесь. пусть не его, пусть никогда не будет с ним. ему бы только её увидеть, только бы понять, что она - настоящая. живая. такая невыносимо родная, при том, что все так же остается безгранично далекой и чужой. он привык терять, если честно, еще давно. в тот самый миг, когда в сорок пятом потерял баки. а вместе с ним и большую часть себя - того мальчика, которым был до сыворотки, остальное она же и отняла чуть позже, когда он превратился в идеального солдата. от стива роджерса ничего не осталось. ни души, ни тела. была только идеальная память, которая никогда не позволит забыть. о том мальчике, который просто не любил ублюдков, но никогда не хотел становиться убийцей.

      стиву думается, что сокол таки сумел подобрать нужную дозу обезболивающих, потому, что такой легкости в собственном теле роджерс не ощущал с тех пор, как в девятнадцать переболел острой стадией пневмонии, отягощенной его астмой, и кучой всесторонних других болячек - тогда лежа на своей койке он точно так же не ощущал и без того малого веса своего тела, словно плыл над реальностью, балансируя между хриплым захлебывающимся кашлем и забытьем от слишком запредельной для него повышенной температуры тела  и теми лекарствами, которые маме удавалось добывать при их скромном доходе. мама и баки не отходили от него тогда ни на шаг. и каждый раз, когда стив видел алеющие блики рассвета или заката [да и важно ли это... если марево это было таким успокаивающим, таким прекрасным, манящем и обещающим освобождение от постоянной_круглосуточной боли в хлипком теле] в крохотном окошке своей комнаты он думал, что уже скорее всего мертв: ведь так красиво, когда живой не бывает, не может просто напросто быть. ведь каждый росчерк всевозможных оттенков алого был необычайно прекрасным таким,каких не придумали еще в реальной жизни и стиву хотелось поскорее схватится за бумагу и карандаши, чтобы запечатлеть эти хрупкие мгновения, ускользающие сквозь пальцы с каждым новым лучом солнца. солнца, которое после освещало изнуренные лица мамы и лучшего друга, и дарило успокоение_осознание, что он все еще жив, а вместе с ними и надежду. надежду на то, что у него - стива - все еще будет хорошо.
     
      но этот стив роджерс больше не похож на того мальчика-художника из бруклина, никогда ему им больше не стать, и надежды у этого нового, взрослого, десятки_сотни раз сломленного ударами под дых судьбоносными едва ли хоть крупица наберется. он вырос из своих прежних мечтаний в тот самый момент, когда доктор эрскин обратил на него внимание. за все ведь нужно платить. стив отдал за то, чтобы стать капитаном америкой большую часть своего "я", своей души. только вот об этим он никому и никогда ни за что не расскажет. потому, что это был только его выбор, а теперь его вина, и расплачиваться за все его грехи только ему самому. ему и больше никому. больше и некому. стив никогда не станет жаловаться и сетовать на судьбу. он поднимется и будет двигаться дальше. как и всегда. больше у него ничего нет. большего он себе и не позволял с того самого дня, когда смотрел, как баки падает... падает... падает в ущелье. а с ним падал и тот мальчишка, который так хотел лучшего для мира. никогда не для себя. он никогда не заслуживал лучшего. он был обузой для всех. капитан америка стал для него же самого проклятьем. но и об этом стивен предпочитает молчать. он не открывается никому. никогда.

      роджерс выхватывает из разномастных кругов, расплывающихся перед глазами копну рыжих волос и облегченно вздыхает [с каждым новым вздохом делать это становится все проще, дыхание уже и не спертое даже больше, несколько все еще рваное, но уже легче... невесомее и проще становится проталкивать кислород в легкие и выталкивать его наружу]. всматривается в родные_знакомые черты лица, и даже и не задается вопросом, когда романофф стала настолько нужной_необходимой. она словно всегда была рядом. всегда была так близко и так бесконечно вместе с тем от него далеко. и даже сейчас она вроде бы здесь. она никуда не ушла. стив тянет руку, отчаянно хочет прикоснуться к ней, успеть рассказать ей о том, что он чувствует. о том, как сильно любит [после пегги и не думал, что способен будет на такой силы неистовой чувство], как хочет, чтобы у них было будущее. их будущее, которое никогда не будет замешиваться на прошлом каждого из них. только и это тоже надежда. а надеяться капитан америка уже устал.

      но все равно он отчаянно хочет рассказать ей о том, что ему плевать на все то, что было у неё наташи там в прошлом, за пределами их знакомства [на красную комнату, на шестакова, ссср, кгб и прочее], ему хочется рассказать о том, что в его жизни дерьма было много больше [и уж точно куда больше крови алой, вязкой, смыть, которую с рук своих ему никогда не удастся и отделаться от чувства непосильной вины тоже]. рассказать о том, что на самом деле он ни какой не герой нации, не достояние америки, а просто напросто - убийца и смертей на его руках куда больше, чем на её. потому, что в свое время он уничтожал [или вернее сказать будет - зачищал] базу за базой, преследуя красного черепа, а там в пылу битвы уже и не до выяснений кто есть кто. сколько простых ученых было убито, сколько рабочих, сколько?! и все они на его счету. всех их убивал он. стрелял всегда на поражение. а после выслушивал очередные похвалы от филлипса и ненавидел себя так, что скрежет его зубов был слышен далеко за пределами походных лагерей. "это война," -  убеждал он себя после, забираясь в ледяной спальник. "это война" - снова и снова повторял он себе как мантру, а крови и смертей становилось все больше. крови и смерти, что неотступно следовали по пятам за ревущей командой стивена гранта роджерса. но догнать пытались только его - стива.

      стив, конечно же, слышал все то, что говорила наташа. точнее, не так, он теперь только вспоминает о том, как она говорила о его "детской ностальгии"  и выдыхает слишком остро, слишком шумно. баки, кажется, всегда будет стоять между стивом и его женщинами. и тут уж не важно: было ли это семьдесят лет назад, как тогда с пегги, когда он в одиночку бросился за линию фронта, цепляясь за глупую_слепую надежду на то, что "пропавший без вести" баки все еще где-то там живой, ждет пока его вернут_спасут из плена [стив тогда еще умел надеяться и верить]. пегги тоже отступила, и помогла чем смогла, а еще долго-долго качала головой, не понимая, как можно быть настолько безрассудным. или сейчас в начале двадцать первого века, когда он снова и снова ищет любую зацепку, что сможет привести его к зимнему солдату. а значит и к баки. а значит как можно дальше от наташи. и того будущего, которое могло бы у них быть. ближе к баки... всегда к баки. потому, что в нем есть то, чего так не хватает стивену роджерсу. в нем есть отголоски его собственной души.

      да, стив даже готов признаться, что просчитался и на этот раз определенно внятного разговора и дельного у них с зимним не получилось. тот был не готов выслушать стива, а стив... стив никогда не умел подбирать правильные слова, не то, что баки, завладевающий вниманием окружающих с первой же секунды и стив уверен, что тот баки барнс определенно понравился бы наташе. но реальность такова, что в какой-то момент стив просто потерялся... расслабился, не понял_не просчитал ситуацию и не увидел, что зимний не готов еще идти на контакт, и не смог дать отпор снова. он позволил солдату взять вверх, но это его, роджерса вина, но никак не баки. почему никто окромя него это не понимает?!

      стив в очередной раз ловит на себе взгляды наташи и сэма, когда пытается подняться с деревянной поверхности, на которой провалялся и так уже слишком долго. и когда ему кое-как удается усесться, хотя бы придать верхней части своего искалеченного тела вертикальное положение, он произносит : - мы можем поговорить, - он скорее даже и не спрашивает и уж точно не у сэма, который снова и снова видит в нем лишь инвалида_ветерана боевых действий, растерявшего последние мозги еще семьдесят лет назад. порою ему кажется, что уилсон с ним носится из-за того, какой он на самом деле жалкий. только порою, но и это напрягает: стиву только пост-травматического синдрома для полного счастья и не хватало. "и так, ведь в шоколаде по самые яйца," - и эта реплика верно должна была бы сорваться с губ баки, но мысленно смакует её именно роджерс собственной персоной. тот самый, который никогда не станет выражаться при даме. - пожалуйста, - вот это действительно звучит жалко, но роджерсу плевать. если он не объяснится с романофф прямо сейчас, то неизвестно будет ли у него хоть когда-нибудь еще такой шанс.

      сэм естественно сваливает куда-то в другую комнату и они с наташей остаются наедине. хотя даже это несколько субъективно звучит, учитывая насколько диаметрально полярны их эмоции связанные с барнсом, которого вроде здесь и нет, а кажется, что он стоит между ними и ехидно вздергивает левую бровь. - я не могу его бросить, наташ, - шепчет стив, словно извиняясь за свою преданность по отношению к другу. - у него кроме никого нет, - и снова оправдания. - я просто хочу помочь, - и звучит это как вопрос: "ну почему ты не можешь понять?", но вопрос этот роджерс не станет задавать. не сможет. потому, что знает, что наташа и вправду не понимает почему он снова и снова готов подыхать ради человека, который его и не помнит вовсе. - я не хочу говорить о баки, - да, именно так, о баки. ни о зимнем солдате, хотя и о нем тоже стив говорить не хочет. он хочет говорить о них. о том, что может быть у них. если нат поймет и простит. если будет, как и сейчас рядом. - нат, я... - стив, ищет подходящие и правильные слова, такие, какие должен произносит зрелый, состоявшийся в жизни мужчина, но на практике не смотря на то, что ему уже минуло девяносто лет, роджерс так и не научился разговаривать с женщинами. особенно с теми, к которым не равнодушен. особенно с такой вот наташей, которая смотрит на него, как на сбежавшего из особо охраняемой территории ближайшей психиатрической больницы. - не бросай меня, - шепчет он чуть слышно, скорее для себя, нежели для наташи. - я без тебя с ума сойду окончательно, - честно признается капитан. без неё и вправду сойдет. потому, что любит. потому, что она - его якорь в настоящем, даже, если он привычно и цепляется за тот, что у него был в то время, когда он был лишь жалким хлюпиком из бруклина.

Отредактировано Steve Rogers (2019-01-15 02:57:42)

+2

5

взгляни на небо, посмотри, как плывут облака,
и солнца свет нам с тобой не поймать никогда.
наш мир убогий и в нём нет ни капли души, везде пороки,

ну а ты не сдавайся - дыши

[indent] она хотела просто придать телу горизонтальное положение. перенести всю тяжесть с позвоночника на прохудившийся еще в советское время матрац. дать возможность полученным ранам схватиться, а крови перестать сочиться из открытых порезов [ведь о ней самой позаботиться некому, да и вряд ли она доверится]. русская сыворотка сделает свое дело, она зарубцует раны, свернет кровь, даже уймет физическую боль, но до этого комнату будут оглашать едва различимые стоны. все будет происходить тихо - никто не услышит // не увидит этой слабости [наташа плотно закроет все двери, да и стонать будет в подушку], но от этого не убежать. тело чувствует каждый неровный сбившийся комок ваты, что возможно причиняет еще больший дискомфорт. она медленно прикрывает глаза и считает до десяти, тоже медленно [чтобы на счет "десять" снова открыть глаза, не дав себе заснуть]. сон - это слишком непозволительная роскошь для нее. для них всех. она научилась балансировать на тонкой грани реальности и забвения. она прекрасно помнит, как в алой комнате рыжей запускали ток по венам [подобно горячей лаве], стоило той лишь сомкнуть веки. помнит, как окатывали ледяной водой, стоило лишь на миг забыться. помнит как солнечного сплетения касался чей-то сильный почти металлический кулак, вышибающий из грудины всю жизнь, что все еще теплилась в девушке. она помнит это все, и вряд ли когда-нибудь забудет. это все отложено литосферными вековыми плитами, что впитаны уже в код днк.

[indent] за окном льет дождь. капли громкими ударами стучат по карнизу. питер никогда не славился хорошей погодой. она не видит окно, но практически чувствует спиной, как капли скатываются вниз по стеклу. забавно, но сколько таша себя помнит, этот город всегда отзывался своей погодой на ее внутреннее состояние. этот факт заставит уголок губ дернутся в нервной ухмылке. и она снова закрывает глаза. отпускает себя на десять счетов // на десять ударов сердца [и еще один, но в нем она не признается никому]. порой она вспоминает то время, когда еще не была привязана к людям со сверхспособностями. на прикроватной тумбе до сих пор стоит музыкальная шкатулка с маленьким ключиком. в шкатулке живет маленькая балерина, создающая обороты вокруг своей оси в такт музыке. эта вещица была единственной вещью, оставшейся после отца. нат никогда не была щепетильной, но от чего-то именно этот предмет из прошлого больно терзал все самое потаенное. и девушка вспоминает как маленькой девочкой бредила о карьере балерины [тогда она считала, что только это может принести ей счастье, и нет страшнее беды, чем та, где ты не выдерживаешь позицию апломба хотя бы несколько минут]. вспоминает как долго и горько плакала, когда не смогла завершить коду с первого раза. за этим воспоминанием тут же притягиваются и другие: как ночами напролет тренировалась у деревянного стола в гостинной, как ныла после этого спина и как не слушались на утро ноги. девочке бы играть в дочки-матери в ее то возрасте, но она грезила чем-то более высоким. а что получила по факту? низкое, грязное и приземленное. от которого не оттереться // не отмыться. романова вновь распахивает свои изумрудные глаза и возвращается в реальность [в очередной раз закрыв ту музыкальную шкатулку и запрятав ключик в горы грязного белья].

[float=left]https://66.media.tumblr.com/98775758e1442c41bee0f54faeecee3e/tumblr_n2tq3rliD01r60h6bo6_250.gif[/float][indent] а ведь все могло быть куда проще и банальнее. всей этой мишуры могло вообще не быть. все могло быть по-другому. еще тогда в будапеште, расставляя все точки над и, направив свой кольт на бартона, - история могла принять совершенно другой оборот. клинт должен был убить // уничтожить, ведь тогда еще неизвестная русская шпионка перешла дорогу агентам щита. у хоукая всегда была своя позиция и свои приоритеты. своя правда, которая помещалась на конце его стрел. мало кто знает, но ему удалось тогда ранить романову, всадить в шею тонкую иглу, смоченную сильнейшим снотворным, от которого девушка отключилась почти мгновенно, не успев даже осознать произошедшего. он мог тогда убить ее. мог. но не убил. забавно, но только он с самого начала всегда ставил на нее. тогда почему не он? почему не бартон?.. и русская задается вопросом, а действительно ли она рада тому, что оказалась в рядах мстителей? работая на кгб, она никогда не задумывалась над моральной стороной происходящего, никогда не копалась в скрытых талмудах внутренних инстинктов, никогда не смотрела на жертву как на нечто большее, чем просто мешок с кровью и костями. кем бы жертва не была. пусть хоть самим апостолом. она взводила курок, прицеливалась и мягко нажимала указательным пальцем. а если оружия рядом не было, на помощь всегда приходил бесценный опыт практики в красной комнате. тогда было куда легче - взять и просто перечеркнуть то, что доставляет неудобство, лишив себя [и заказчика] этого неудобства.

[indent] она сидит на этом гребаном стуле уже несколько часов. часов, что кажутся вечностью. пальцы уже давно перестали выстукивать свой равномеренный речитатив. а роджерс находится где-то там, на границе своих видений и снов. она знает // догадывается, что эти сны наполнены далеко не зелеными садами, но понимает, что здесь она уже не властна. сюда бы ванду с ее способностью копаться в чужих мозгах. романофф хочет озвучить эту идею сэму, но не успевает, так как взгляд цепляется за слишком болезненные попытки капитана подняться. и будь на месте роджерса кто-то другой - беннер, бартон, да кто угодно - она бы помогла. подставила бы, так сказать, дружеское плечо, на которое можно опереться, которое послужит тем вековым дубом, который не даст упасть... но не делает этого. устала. чертовски устала биться головой об стенку и доказывать кому-то [ему] жестокость этого мира. устала раз за разом сшивать по лоскутам поврежденное тело. устала убеждаться в том, что и этот раз не последний. и потому она просто молчит, когда роджерс приходит в себя. она молчит и тогда, когда он почти приказывает соколу покинуть комнату [конечно, как же по-другому. мы же не можем жить без приказов]. она продолжает молчать даже тогда, когда стив начинает свой монолог. лишь слегка тяжеловато поднимается со своего кресла и подходит к окну, за которым все также продолжает лить дождь. глаза цепляются за стекающие капли по стеклу и пытаются сфокусироваться хотя бы на одной, которая не движется. но все тщетно. вдыхает. - тебе бы сейчас полежать, пока раны затянутся. она целенаправленно не отвечает ни на одну из произнесенных фраз, игнорируя те почти на корню. голос сухой, присыпанный песком, как перекати-поле в пустыне. - я итак потратила слишком много часов на то, чтобы сшить тебя. на этот раз делает выдох, но все также продолжает стоять спиной к комнате.

[float=right]https://66.media.tumblr.com/ed8c4c65aff58237b88ccf02a98bbfc3/tumblr_n1jtxuNV5G1qi1b4ko9_r1_250.gif[/float][indent] они всегда были диаметрально противоположными, хоть по факту обладали в крови почти одинаковым набором формул и маркёров. таша сравнивала свою и сыворотку кэпа с элементарной модернизацией компонентов. скажем так, то, что кружило в крови девушки - было демо-версией. не без своих недостатков и багов. демо-версии всегда не отличаются идеальностью. вот и романофф была таковой. с капитаном все было иначе. там все пытались довести до идеала [но не перестарались ли?]. в воздухе провисает это не высказанное 'как ты не можешь понять', и она его ощущает почти тактильно [оно режется, колется, жжется], и ловит себя на мысли, что действительно не может. не способна. не в состоянии переступить этот рубеж. - знаешь... замолкает на мгновение, чтобы сосредоточиться, - помощь - вещь такая... она не всегда актуальна, если о ней не просят. но тут конечно же дело твое, романова даже хмыкнет раздраженно на свою же реплику, - ты же кэп, гордость америки, идеальный солдат и мужчина, стремящийся привнести справедливость в этот погрязший в мерзости мир. только знаешь, в какой-то момент рядом может не оказаться никого, кто подберет тебя со дна этого мира, когда ты в очередной раз ринешься оказывать помощь. и черт подери, нат также знает, что она будет до последнего вдоха биться и проклинать все вокруг, лишь бы такого не произошло.  она специально будет обезличивать сейчас ситуацию, не называть конкретных имен и всеми силами абстрагировать ситуацию, чтобы только не перейти на личности. но снова и снова слышит о нем // о зимнем [так его именует сама романова] // о баки [так преподносит стив] // о барнсе [так он прописан во всех собранных на него досье прошлых лет]. и от этого сводит скулы. она вновь начинает считать до десяти и лишь на последнем счете выдыхает. - стив... слишком тихо, но комната слишком маленькая, чтобы не услышать. хочет сказать много и надрывно. высказать все, но... - о чем ты сейчас говоришь, черт тебя подери? голос срывается на шипение, и она таки поворачивается лицом к кэпу, уставившись прямо в глаза мужчине, - еще пару часов назад ты болтался где-то между жизнью и смертью, и я вот этими руками скраивала твою грудину по лоскутам просто из-за того, что ты "хотел помочь". из-за этого твоего "хочу помочь" я поставила в опасность свое единственное убежище, о котором никто не знал, и если это место будет раскрыто... мне претит врать до омерзения и я не побоюсь признаться, что на данный момент единственным моим сокровенным желанием является уничтожение твоего барнса. делает шаг вперед, сокращая расстояние между, - и по факту я этого еще не сделала лишь по одной причине - потому что он, черт побери, тебе дорог! и мне никогда не понять эту сакральную истину ваших нежных чувств, уж прости, милый, вот такой ущербной я сотворена, на слове милый сделает акцент болезненного сарказма, - но не надо меня обвинять в своем помешательстве. хватит. надоело. ты и без меня прекрасно справляешься. сама не замечает как выпаливает все на одном дыхании и лишь после понимает, что уже не хватает воздуха. громко вдыхает.

+2

6

Много терпения, трещина в темени,
Лбом не разрушить кирпичные стены.
Я - Менелай, ты - Елена Прекрасная, -
И ты за пределами моей гравитации.

[indent] ему думается, что они с романофф никогда не придут к согласию или полному пониманию. он почти [стив оставляет себе лазейку в половину процента, не больше того] в этом уверен сейчас, когда смотрит на наташу, когда слышит её ровный голос не сбивающийся с речитатива, словно она зачитывает какой-то дурацкий отчет о проведенной операции [словно они все еще на базе мстителей и она находится в его подчинении, принимая как данность его звание и статус, но никогда ни его самого] и не более того, словно между ними ничего нет и не может быть. это чертовски больно, на самом деле, но роджерс - дока в получении дозированных порций боли, иначе сдох бы еще в начале тридцатых, когда его ослабленное тело то и дело подводило его к грани между жизнью и смертью. от ментальной он тоже умеет отключаться, если сильнее сжать кулаки и до крови прикусить щеку, но не позволить себе быть слабым снова. он не может. он не должен. слишком многие от него зависят. слишком многие продолжают упрямо верить в капитана америку. жаль только, что сам стив никогда в себя и не верил. за него неизменно это всегда делал его лучший друг - баки барнс, который снова и снова заводил хронометр в его душе, подначивая и заставляя быть лучшим. потому, что разочаровать его стив бы никогда не посмел.

[indent] они никогда не смогут понимать друг друга с полуслова // полувзгляда, как другие пары [хотя бы еще и потому, что они - не пара. они даже не напарники. они по сути теперь уже после развала щита даже не сослуживцы. и это осознание выбивает воздух из легких сильнее чем боль физическая, которую стивен предпочитает чувствовать лишь фоном. он уже почти восстановился. ему просто нужно поспать и поесть]. они всегда будут диаметрально, критично, провокационно противоположны друг другу: он со своей дурацкой верой в то, что каждый на этом свете заслуживает спасения и помощи, даже если и не простит об этом [и дело тут даже не в баки, совсем не в баки, если честно - просто стив знает, что любая дверь может распахнуться, если долго и упорно продолжать в неё стучать] и она - слишком изувеченная своим собственным прошлым, без остаточной морали и попытками спасти хотя бы самое себя, умеющая лишь карать, убивать, и не задавать при этом вопросов. ей так проще и стив в некоторой степени даже завидует романофф с её купированными чувствами, он себе такой роскоши никогда не мог позволить. его честь, совесть и долг всегда шли много впереди его самого.

[indent] только он все равно будет продолжать любить её. любить так сильно, так трепетно, столь надрывно, и бесконечно глубоко, словно она сумела вплавиться в его днк, слилась с его хромосомами и осталась погребенной в его душе [и ему снова и снова хочется верить, что его собственного, все еще полыхающего столь яростно света хватит на них обоих]. он будет снова и снова разбивать костяшки своих кулаков о стены её души, станет приручать её личных церберов, поя их собственной своей кровью, чтоб признали и пустили дальше, да срывать горло в насадных_истошных, отчаянных криках, пытаясь добиться отклика_отзвука хотя бы мимолетного.

[indent] он все равно будет раз за разом искать отблески солнца, там где в её естестве уже давным давно только лишь тьма клубится по углам, окутывая стены всполохами паутины тончайшей, кружевом рисующей безразличие и пустоту, хороня всё то, что могло бы быть лучшим. он никогда не умел сдаваться или останавливаться на полпути. это путь слабых духом. это путь легкого выбора, но не сопротивления. а стив привык облачаться в свой звездно-полосатый костюм и бросаться снова и снова грудью на амбразуру, так чтоб быть в самой гуще, на острее пики, на кончике стрелы, на гильзе пулевой.

[indent] да, это всегда  больно. да, это определенно трудно. да, и ему тоже порою лишь сдохнуть хочется. но  те самые как-то вскользь и когда-то оброненные - "слабоумие и отвага" уже давным давно стали его собственным девизом, выписанным раскаленным пламенем в груди. он не умеет отказываться от тех, кто ему дорог; от тех, кто ему настолько нужен и важен. и он не посмеет отказаться от наташи только лишь потому, что она настолько упряма и так яростно пытается от него укрыться своим холодом обернувшись, как мантией королевской. его жара пылающего хватит на них обоих. и он согреет сердце холодной королевы и если придется стократ выложит слово "вечность". он станет каем и не будет дожидаться своей герды. потому, что в этой дерьмовой, но такой правдивой сказке все совсем иначе, ибо это жизнь.

[indent] - когда-то давным давно один агент щита, мне рассказывали, поверил в бывшую кгб-шницу и привел её в щит, помог переосмыслить свою жизнь и сделать правильный выбор. он верил в неё так сильно, что нарушил прямой приказ и ни разу не пожалел о сделанном выборе. даже если она и не просила его о помощи и знала, что он был прислан для того, чтобы её убить. но он поверил и она пошла за ним, - тихо произносит роджерс, придерживая заживающие ребра. - и я отказываюсь теперь верить в то, что эта девушка и вправду не понимает того, что движет мною. почему я снова и снова пытаюсь спасти единственного человека на всем белом свете, который знает меня по-настоящему. знает каким я был, и кем я стал после сыворотки. так, что не говори мне о помощи и о её последствиях. не смей, слышишь! - он не кричит, даже не повышает голоса, да это и не нужно по сути, хватает самой интонации, хватает самой подачи его слов. он спускает ноги со стола и делает пару неловких, но ровных шагов к ней. к женщине, которую не может выбрать до конца. не может даже ради неё, во имя неё отказаться от баки. и это чертовски эгоистично с его стороны. но баки он нужен. а баки нужен ему. они всегда были половинками одного целого. как бы ужасно или пафосно это не звучало. и сколько бы не минуло лет - стив роджерс всегда будет искать баки барнса. а баки барнс рано или поздно, но найдет себя самого и быть может дорогу к своему лучшему другу. так или иначе - они все равно будут чувствовать друг друга и зависеть друг от друга.

[indent] но все же так отчаянно, столь же яростно и в тоже время ранимо - стив в ней сейчас нуждается, что её близость кажется ему лучшим из лекарств. наташа двигается ему навстречу и стив распахивает руки и ловит ладонями обжигающе горячими тонкий девичий стан, прижимает к себе, утыкается лбом в её лоб и шепчет чуть слышно: - давай не будем. пожалуйста. я не хочу об этом думать сейчас. не хочу думать о баки, и о том, что ты жаждешь его смерти, - он недовольно морщится выталкивая из себя эти слова. потому, что знает, понимает, что этот рубикон ему никогда в жизни не перейти. он никогда не сможет сделать того, чего от него ждет наташа. он поставит баки во главе угла. потому, что баки бы сделал для него тоже самое, если бы они оказались по разные стороны баррикад в противоположности миров. это не правильно, да, скорее всего так и есть, но их с баки отношения всегда выходили за рамки общепринятых и понятных. и потому, стив пытается снова убежать от фантомного призрака своих собственных чувств, от которых помимо заботы, желания спасти, защитить, вернуть и оберегать уже больше ничего не осталось. нет больше там никакой романтической подоплеки. она пропала в тот же миг, когда сам себе стив позволил влюбиться в наташу романофф, -  обо всем том дерьме, в которое превратились все наши жизни волей сильных мира всего. мы всего лишь пешки, наташ. всего лишь пешки на чертовой мировой шахматной доске и я хочу об этом забыть хотя бы на сегодня. я жив, благодаря тебе и сэму. это неоплатный долг, и я никогда его не забуду. но говорить об этом я не буду. не сейчас, - он улыбается чуть-чуть уголками губ. - никогда не встречал более упрямой и красивой женщины, чем ты. более сильной женщины, чем ты.

[indent] притягивает к себе, обнимает куда крепче, чем позволяют ему болящие ребра, тут же отдающиеся пульсирующей болью. и ведь не лукавит нисколько - сколь красивой - вопиюще, кричаще, красноречиво не была бы пегги, сколь сильно он не уважал бы её, не признавал бы в ней не только женщину, но и личность, она никогда не смогла бы занять равную ступень в его судьбе с наталией романофф. пегги не справилась бы со всем тем, что было в жизни вдовы. он слишком хорошо знает для этого картер, чтобы отрицать очевидное, как и тот факт, впрочем, что если бы он дожить смог бы до конца войны [а, не смертоубился обо льды антарктики из-за того, что потерял баки, а вовсе не потому, что таким образом спас человечество, в тот момент судьба планеты его волновала крайне мало - он потерял баки и его поглотила тьма - жизнь просто перестала пестрить красками и он бормотал какие-то глупости для пегги, а сам хотел лишь того, чтобы это все поскорее закончилось. он хотел умереть], то он скорее всего бы преподнес пегги кольцо своей матери и сделал бы её честной женщиной. они скорее всего бы вместе возглавляли бы щит, и он бы оставался другом говарда старка и видел бы рождение его сына, был бы его крестным отцом, но так и остался бы глупым_глупым наивным мальчиком из бруклина, которому просто напросто повезло стать частью величайшего эксперимента всех времен и народов. и никогда они с пегги не были равными. никогда бы не смогли понять друг друга. даже вот так. даже на гранях безумия. даже, если вокруг только боль и отчаянные демоны, разрывающие в клочья. пегги бы не смогла принять такого стива. стив бы не смог понять пегги. это убило бы в конечном итоге их обоих. не факт, что их с наташей тоже не убьет, но теперь-то стив знает точно, чего хочет от жизни. он хочет найти и спасти, вернуть баки. он хочет быть с наташей. он хочет любить её долго долго. он хочет быть для неё. просто быть. потому, что знает - порою и этого бывает достаточно. он вырос из художника-мальчика бруклинского. он просто вырос. в свои почти тридцать он готов это признать.

[indent] и пусть им с наташей предстоит еще пройти огромный путь, исчерченный её прошлым, пронизанный его терзаниями, и это никогда не будет схоже с дорогой из золотого кирпича из старой, давным давно потертой и позабытой на пыльном дне его судьбы книжкой, но это единственное будущее, в котором он будет счастлив. потому, что никто другой не смог бы выдержать груза его собственного прошлого, и никого другого стивен грант роджерс не смог бы полюбить за ту тьму, которую так стремиться развеять. - я люблю тебя, знаешь,  - чуть слышно бормочет он ей на ухо. - очень.

+2

7

я хочу быть твоей, а не вместо. словно выстрел в упор твоя честность

[indent] и ей до ноющей боли в области сердца больно. до тянущих нервных окончаний невыносимо [когда каждое движение_слово_даже мысль отдают мощнейшим разрядом электричества по коже]. больно от того, что не может ничего поделать. вдыхает его терпкий аромат мужской и кутается в нем будто в каком-то неведомом саване. вдыхает и закрывает на миг глаза. вдыхает и забывается. она не признается никогда даже себе самой, насколько сильно она зависит от него. от его мнения, от желания, от его силы. он - как наваждение. она не привыкла признавать свои слабости, не может смириться с чем-то человеческим внутри себя [понимает, что тогда вся ее налаженная система трещит по швам и неровен час - рассыплется в хрустящую на морозе пыль по одному лишь щелчку пальцев]. и романофф перемалывает в себе эти чувства на чертовом адовом блендере до кровавой однородной массы [чтобы не осталось ни комочка, ни единого мелкого сгустка. чтобы все превратилось в единую субстанцию. кости, жилы, вены, кровь]. перемалывает и закрывает прочной крышкой под стекло, чтобы после поместить в холодный темный погреб. заламывает костяшки пальцев до скрипящей на деснах стеклянно-металлической боли.

[indent] закрывает и крепко зажмуривает глаза, когда он обхватывает ее в свои объятия. в очередной раз не признается даже себе, насколько бесконечно и бесконтрольно нуждается в этом. в его руках, в его присутствии, в его дыхании и его жизни. больше, чем своей собственной. хочет прижаться к его широкой груди, свернуться на нем в маленький клубок и чтобы он гладил по спине, едва касаясь пальцами, и повторял, что все будет хорошо. когда-нибудь обязательно все будет хорошо. хочет во все это поверить и отдаться. почувствовать себя мягкой и хрупкой. той самой девочкой, которую долгие годы искореняла из собственного сознания. и в то же время понимает, что никогда не сможет себе этого позволить [или по крайней мере не сейчас]. от того хочет этого не чувствовать [неправда], хочет не знать // забыть, стереть из памяти [снова ложь] и никогда не оказываться на этом месте вновь [ибо это противоречит алым цветом всему ее ранее выверенному идеальному {почти} миру], но каждое утро возвращается снова на сто шагов назад. тихо. на пальцах. выныривая из его постели как можно тише. чтобы никто не услышал. никто не узнал. это тайна, что скрывается за даже не семью, а семьюдесятью семью тайными печатями в потемках русской души. обо всем этом только темной ночью. только шепотом. и только на полутонах в шелесте осенней листвы.

[indent] будапешт стал тем самым якорем в жизни русской шпионки, который разделил все на "до" и "после". этот город навсегда останется высеченным на коре ее жизненного древа. и высекала она его сама собственноручно. сначала накаляла докрасна тонкую стрелу с красным наконечником [такими стрелами владел только бартон], а после без анестезии ими же резала по живому. до алой крови. она до сих помнит тот тонкий укол в области шеи и почти мгновенный паралич [времени хватило лишь на то, чтобы отползти на два метра к перилам металлическим и попытаться преодолеть их]. она помнит все. помнит как после ныли запястья от неудобных стальных наручников, которыми была прикована в течение нескольких дней. помнит, насколько в тот момент хотела просто умереть, и даже жалела о том, что доза яда на стреле оказалась слишком ничтожной для рыжей [уже лишь после узнала, что так было задумано]. и помнит спокойствие сокола. помнит насколько размеренно тогда он просто отдавался своим стрелам. насколько тщательно и бережно к ним относился [будто к женщине]. именно тогда нат впервые познакомилась с зыбучими холодными айсбергами хоукая. такими пронзительно тихими и в то же время оглушительно громкими, что позволяли расслышать малейшее движение потока воздуха.

[indent] и потому эта тема вызывает закоренелый нистагм в сознании, к которому нет силы возвращаться. он ломает, надрывает. расщепляет все на мелкие кусочки. - не сравнивай наши истории. пожалуйста... и она правда просит. будто едва касается весенней паутиной верхних слоев кожи, оставляя слегка заметный и ощутимый липкий след. пытается сцепить этой паутиной что-то ценное и хрупкое, почти невесомое и такое родное и выстраданное для нее самой. не приказывает, не требует, и точно также не переходит даже на повышенные тона [в этом они с роджерсом похожи только в этом]. она просто просит. просит о том, что выше нее самой. что не раз сдавливало горло ночами и не давало дышать. что заставляло вставать с кровати и идти на кухню, чтобы взять из бара бутылку виски и залпом опустошить бокал. после долго стоять, упершись затылком в холодную кухонную плитку и считать до миллиона. девушкам не камильфо пить - она это знает, но ведь в темноте все кошки серы... а ее собственный цвет уже давно перешагнул рубикон серости, превратившись в совершенно другой оттенок. - этот агент мог тогда убить меня, думаю это тебе тоже рассказывали, однако он проявил милосердие, если таковое, конечно, можно отнести к нам. я в долгу перед ним... наташа не желает ворошить эту тему, поднимать пыльные талмуды, потому слова даются тяжело и почти на хриплом полутоне. она научилась терпеть боль, какой бы сильной она не была. ведь именно этому ее всегда учили. сначала в красной комнате, после - КГБ, и в довершение щит. соглашаясь тогда вступать в ряды мстителей, таша хотела тем самым успокоить что-то в себе, наладить внутренний баланс, что за годы сумел расшататься, однако все пошло не по плану. не по ее плану. - и, возможно, я даже разочарую тебя сейчас, но я не уверена, что рада тому, что произошло потом. она хотела искупления, хотела справедливости и возмездия, но получила лишь очередную порцию смертей [в которых виновата сама, и в которых уже погрязла по самые гланды]. и потому в какой-то момент уже научилась не чувствовать боли, не обращать внимания и на то, что почти каждая клетка женского тела состоит из нанесенных шрамов. шрамов мелких и не очень. зарубцевавшихся со временем благодаря сыворотке, и оставшихся на всю жизнь ярким воспоминанием о задании под одессой [как тот, что на животе].

[indent] нат не умеет, когда все просто. разучилась. не умеет просто по щелчку пальцев перестать думать. просто проснуться утром и забыть о том, что было вчера // неделю назад // десять лет назад [что приходилось клыками вгрызаться в собственное горло, чтобы не сорваться]. не умеет просто вставить в уши наушники, включить любимую музыку, и бежать. как можно дальше. от проблем, невзгод и боли [а ведь так хочется]. той самой, что сидит плотно в груди и сжимает своей холодной металлической хваткой сердечную мышцу и не дает дышать. запыхаться, пробежав больше двадцати километров не останавливаясь. согнуться в пояснице и упереться ладонями в колени. нормализовать дыхание. отдышаться. и понять, что все осталось позади. где-то там, за теми километрами. но не получается. страх догоняет, наступает на пятки, щиплет за ножные икры, заставляя бежать быстрее. и в бронхах уже влажно до нездорового туберкулезного кашля, до хлипкого прерывающегося дыхания, застревающего где-то посередине гортани. сердце уже колотится так, что никак не объяснить анатомически [не объяснить даже философскими понятиями]. и в какой-то момент приходит понимание, что сценарий этого шоу больше не в твоих руках — остаётся только смотреть, и весь парадокс в том, что смотреть даже не из зала, а откуда-то из-за кулис // из-за пыльной тяжелой бархатной шторы. нет, не умеет, когда все просто. и иногда не в силах побороть в себе это неумение, что набатом отдается по мозгам, и тогда требуется перезарядка // перезагрузка. в самые отчаянные и непосильные моменты в жизни, наташа романофф просто исчезает. со всех радаров, со всех датчиков и маяков. исчезает в один миг. чтобы оказаться как можно ближе к себе // но дальше от всех остальных. закрывается в стальной кокон непроницаемый и не пускает в него никого. в такие периоды внутренние церберы рыжей шпионки особенно сильны.

[indent] она слушает его и ловит себя на том, что на эту шахматную партию она не подписывалась. это сильнее ее, оно плотно сдавливает тисками сначала горло, а после и все остальное. глубоко вздыхает и закрывает глаза, усмехаясь про себя. она тоже не желает говорить обо всем этом [только не об этом], хочет просто завершить всю эту агонию. касается слегка щекой его шеи и отпускает напряжение тела собственного, доверяя себя мужским ладоням. - ты же понимаешь, что когда-нибудь нас с сэмом может не оказаться рядом. стив... почти шепчет, легонько отстраняясь [чтобы заглянуть в глаза], но не выпутываясь из кольца его рук. просит // молит // пытается достучаться, доскрестись до здравого смысла... чтобы стив услышал. - я об одном тебя прошу. не доверяй так слепо людям. этот гавеный мир устроен не так, каким ты привык его видеть тогда в сороковые. хотя и тогда ситуация мало отличалась... она смотрит своими изумрудно-зелеными глазами прямо в его искренне голубые, что озера байкала. смотрит и правда хочет, чтобы он ее услышал. понял и принял. потому что она просто не переживет обратного. выжидает несколько долгих секунд, чтобы приподняться на носочки и едва-едва коснуться губами. - я бы не пережила, если бы с тобой что-то случилось... выдыхает теплым потоком воздуха почти в губы, будто бы сбрасывая с души непомерный камень. она редко говорит о любви, и стив уже должен был привыкнуть к этому.

+2

8

Я как осень всё понимаю и выключаю между нами свет.
Хочу беречь любовь, как пламя от мимолетных ветров и бед.
https://69.media.tumblr.com/979677bdd9d18ce290c37b73a4a0a8c7/tumblr_o7lqaxzuY91qbycomo7_250.gif  https://69.media.tumblr.com/7a2143f3a8fab10e1abcf4f34e0bd620/tumblr_o7lqaxzuY91qbycomo2_250.gif
И я на сцене всегда проживаю, и в каждой строчке делюсь о своем.
Кто знал любовь, - меня понимает, но к сожалению, или к счастью не она.

можно сколько угодно спорить: до охрипшего голоса для начала, так сказать - затравки; а после и вовсе до связок сорванных, надорванных_надломленных; до нервного тремора рук, не унимающегося никак, столь сильного, что даже героиновым наркоманам в последней стадии ломки и не снилось; когда частит так, что уловить любой проблеск движения просто не представляется реальным - стремительный бег времени опережает сознание, но и это не пугает, потому, что слишком уж пуганные - смотря смерти в глаза можно смеяться - умирать не страшно - вот жить: страшно; да даже до остервенелого, а после и вовсе опостылого осознания - всё это все равно впустую. и запоздало понимать - найти консенсус не удастся, и вывести оптимальное решение тоже. не умереть, не жить. но... быть может: любить?!

отчаянно. безумно. дико. первобытно. любить.

можно ругаться, а после ломать_пытаясь пробить {разрушить целостность}, кулаками стены, что сотворены были все так же рукотворно обоими, окруженные насажденными вокруг укреплениями с чудищами неведомыми простым обывателям, но столь тщательно и регулярно вскармливаемыми, выпестованными и лелеемыми - каждый ведь своих демонов кормит сам, потому, что отказаться от них не в силах; да и просто напросто не может, но, дьявол ведь в деталях - и не хочет. главное_важное - подчеркнуть жирным росчерком  чернильной ручкой по белоснежному, кристаллизованному снегу невинности, которой в них обоих уже давным давно не осталось.

а после можно снова и снова срываться, демонстрируя в противовес друг другу свои ужасные характеры: всю эту нетерпимость, требовательность, жесткость [жестокость] и не умение подстраиваться под другого человека. неумение {а быть может все же не желание?!} быть вместе, стать единым целым, выступать одним фронтом. против мира бы, но до смешного, даже против себя самих ведь не в силах?!

можно тонуть в чувстве этом, не подконтрольном, и пробужденным откуда-то, из глубин подсознания, со дна самого, выскобленного, которое и назвать-то просто "любовью" - вовсе никак не получается. потому, что - любовь, это ведь нечто иное {разве, нет?!}. чувственное, возвышенное, с радугами, единорогами, бабочками в животе. любовь - это ведь счастье [разве, нет!?] его любовь пахнет вереском, а на вкус как полынь. его любовь оставляет по душе росчерки розг, и шрамы, из которых сочится алая субстанция лишь отдаленно напоминающая кровь. и накладывать после повязки, сотканные из тихого, на грани слышимости шепота признаний - все равно, что лечить подорожником открытый перелом.

его можно сколь угодно, звать наивным - стивен и спорить с этим даже себе не станет дозволять: раз уж так удобнее, то просто почему бы и не "да"?! его наивность закончилась_кончилась, лопнула с надрывом еще в самом начале жизненного пути. когда он четко осознал, что едва ли доживет хотя бы до тридцати. ни с его списком болезней и жалким тельцем, отчаянно пытающимся царапаться, цепляться за жизнь, но настойчиво с каждым новым прожитом годом, только лишь приближая тот момент, когда все его существование оборвется на пронзительно высокой ноте песни лебединой.

его наивность кончилась на самом деле, давным давно, и хуже стало еще больше, уже после, на войне, когда приходилось переступать через себя снова и снова, задавливая собственное "я" и идеалы, которым хотел бы следовать, да не смог бы, не позволили бы, сколь бы не рыпался - единственный раз пошел против системы ради баки и не жалел об этом после никогда.

его наивность треснула, сломалась, превратилась в мелкое крошево осколков, впивающихся в идеальное тело суперсолдата, которым он стал. невозможно не вымараться всему с головы до пяток, когда приходилось наживую, без анестезии отрезать руки_ноги новобранцам [тем самым мальчишкам, которые только-только разменяли свое совершеннолетие и сподвигнутые капитаном америка и его лучистым, таким ярким образом, рвались на фронт, причинять добро и справедливость, начитавшись лживых историй о ненастоящих подвигах ненастоящего сверх-человека], чтоб не началась гангрена. когда стискивал зубы и дышал ровно через удар собственного сердца. когда боялся закрыть глаза, когда снова и снова страх липкий пробирался под костюм капитана америки, когда настигало осознание - всех спасти не удастся. всегда будут жертвы. всегда будут умирать люди. и тут уже и не было особо важным даже осознание: враги или союзники. умирали люди. хрипя, испражняясь под себя. воняя гнилью, падалью, обреченностью, смертью во всей её нелицеприятной наружности. и так часто они умирали от взмаха его руки, запускающей щит или нажимающей на спусковой крючок "глока".

стив улыбается колко, даже жестко, и можно было бы даже спросить откуда в нем все это, да только надо ли?! - я и не сравниваю, просто даю тебе пищу для размышлений, - отвечает он, передергивая плечами. и в очередной раз расписывается в собственной слабости мысленно: не может не защищать баки. тот ведь защищал стива всю его сознательную жизнь, даже, когда уже сыворотка плавилась в венах, когда он стал капитаном америка, баки все равно был за его левым плечом. был рядом. приглядывал, оберегал, спасал. баки можно было бы просто быть рядом и стиву и этого бы хватило. - не всё в жизни делится на черное и белое, тебе ли не знать?! - он вопросительно изгибает левую бровь. - нельзя вымаравшись, изгваздившиь, в дерьме после отсвечивать светом из задницы - роджерс улыбается, или скорее будет правильно сказать скалится. впервые на самом деле позволяя себе так много откровенности в своих словах, не обращая внимания на цензуру.

прижимает к себе сильнее, опутывает, вжимает в себя, когда она рассказывает о том, что вовсе и не считает благом тот факт, что клинт её не убил тогда. вот только вся ирония момента заключается в том, что он прекрасно понимает - цену, уплаченную наташей, сам такой же звонкой монетой расплачивался после своего пробуждения в двадцать первом, настроенным агрессивно против него, веке.  знал бы кто на самом деле, насколько часто бывает стивен грант роджерс к суициду. он уже однажды пытался умереть, потому, что не видел своей жизни без баки.

роджерс ласково улыбается, очерчивает трепетно линию челюсти девушки и приподнимает её голову двумя пальцами осторожно за подбородок, впиваясь пристальным взглядом в лицо шпионки - они примагничены друг к другу, этого отрицать и не стоит. синева его озер с кристальной чистоты воды против мха застарелого её сибирского хвойного леса: столь явственное несочетание сочетаемого - очередной конфликт восприятия.

не даром же советский союз и штаты все еще в состоянии холодной войны, пусть даже и отрицаемой зачастую обеими сторонами. - ты сгущаешь краски, наташа, - тихо произносит роджерс насмешливо, не обращая внимания на протестующие ребра и ногу. - я не настолько глупый и несуразный ребенок, как всем вам хочется видеть, - мужчина обхватывает обеими ладонями лицо рыжей, баюкая как в чашке. он ласково, оглаживает пальцами большими скулы и улыбается. осторожно, трепетно, ласково касается губами в трепетном ожидании. наслаждается близостью самого желанного на всем белом свете существа - женщиной, которая умудрилась процарапать себе путь в его сердце. но все равно выдергивает себя из неги: - баки не навредит мне никогда. - стив ни на доли секунды не сомневается в собственных словах. он помнит, как зимний прикрывал его, как смотрел вопрошающе и как принял - как данность, что стив позволяет ему уйти

сэм говорил после уже в джете, что баки таки ушел [в принципе, роджерс уверен, что уилсон и ранее об этом упоминал - еще в бухаресте, пока пытался соскребсти стива с асфальта; роджерс упрямо не хочет думать об этом, но признает, что основательно в себя он пришел уже на борту], успел и это знание проливалось бальзамом на тело и душу. значит все это было не зря. а поиски после можно будет начать сначала. уж баки-то должен знать, даже если он пока что только зимний, что роджерсу не занимать упрямства. - он и не стал мне вредить, в принципе, даже если и не вспомнил меня до конца, не настолько, чтоб я не смог этого пережить, - роджерс самодовольно улыбается. - мы с сэмом по всей видимости просто напросто привели за собой хвост остатков гидры. я перетянул на себя основную мощь атаки, чтобы баки смог уйти. а та чертова осколочная граната - это просто сопутствующий ущерб, как и тот факт, что я падая видимо не до конца умудрился подложить по себя щит.

он не лукавит и даже не искажает реальность - лгать просто напросто не особо любит. да и не видит для этого ни единой причины. баки сбежал от гидры - это наиболее важный на данный момент приоритет в его подсистеме координат.

- пережила бы, нат, - тихо шепчет стив, потому, отрицать очевидное и очень даже вполне себе вероятное, ему нынче не под силу. он прекрасно знает, кто та женщина, которую он держит в своих объятиях. - иначе ты бы не была самой собой, - отвечает таким же целомудренным касанием губ к губам, взнуздывая себя самого. - пережила бы,  - более уверенно добавляет, повторяясь, роджерс. - не без потерь для себя самой, но ты сделала бы выводы и пошла бы дальше. я знаю тебя, наташа, - на самом деле это даже несколько страшно осознавать, что можешь противопоставить её признаниям собственную уверенность в правильности собственных выводов. - и это, думаю, нормально. уметь переживать тех, кого любишь. не всем же быть настолько дефективными, как я.

Отредактировано Steve Rogers (2019-04-03 00:06:17)

+2


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » я не жалею, ни о чём не жалею - ветром холодным душу согрею...