[1] [2] [3]
1. FAQ + Правила
2. роли и фандомы
3. гостевая
4. Шаблон анкеты
5. Нужные персонажи
6. Хочу к вам
фандомы
недели;
выборы; объявления.

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » You of Paradise


You of Paradise

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Rize & Nimurahttp://s5.uploads.ru/aEFAp.png http://s9.uploads.ru/I4iJK.png http://sd.uploads.ru/FfidC.pngThat’s right
The last page has already been written
“Love can’t be fulfilled”
Was none of us forgiven from the moment we were born?
I couldn’t even remember your laughing face
Forevermore?

[icon]https://i.imgur.com/Gkk32Lb.png[/icon]
[sign]It's the truth - I need you
My past is what I do cling to
It's the only part of me that contains humanity
[/sign]
[status]Leave those memories[/status]

Отредактировано Furuta Nimura (2018-12-23 17:06:30)

+4

2

«Узором чужого дыхания из чашки вьётся пар» — указательный палец елозил по шершавой странице в погоне за строчками, произносимым про себя собственным голосом. Нимура на секунду оторвал взгляд от текста, и задержал его на остывающей чашке перед собой. И правда. Даже в этой спирали было больше смысла (а его не было), чем в значении слова «жизнь», наспех вколоченного обществом в головы окружающих.

«На черни кофейной гущи догорают блики заходящего солнца». Какое скучное описание. Солнцу даже угасать не придётся, чтобы свет закончился. Люди (и гули) сделают это собственными руками.

«Как грустно» — книга захлопнута, отложена в сторону. У него нет времени их читать. У него нет времени ни на что. Нет времени на эту крохотную террасу небольшого кафе в 20-м районе по пути в «Антейку», нет времени на книгу, и на две чашки кофе на столике тоже нет, хотя он повадился наведываться сюда время от времени в эти последние недели, но всегда находился в одиночестве, будто ждать ему было некого.

Что же что же что же, что он здесь делает? Этим летним вечером в обществе сновавших туда-сюда, как стадо безропотных беспрестанно стрекочущих насекомых, прохожих, не осознававших даже, что в их жизнях присутствует не больше смысла, чем у пара от остывавшего кофе. Пар иссякнет, иссякнут и их жизни. Но они продолжают сновать туда-сюда, подражая остывавшему пару, что исходит на последнем издыхании. Такие же бессмысленные, в точности как до краев наполнена чёрной жижей кофейная чашка — они наполняют свои жизни иллюзорным мусором просто для того, чтобы не быть пустыми в своём существовании.

Указательный палец, ещё помнивший шершавые страницы, теперь водит по краю фарфорового обода всякий раз, когда чашка опускается на блюдце, отрываясь ото рта. Непривычные ощущения — прикасаться к чему-либо голой кожей, в кои-то веки не отгороженной ширмой перчатки от любого физического контакта. Нимуре не нравилось осязать что-либо, касаться чего-либо. Людей — тем более. Только две вещи ещё помнили его руки: стёртые в кровь мозоли от рукояти катаны и… тепло ладоней. Её ладоней. Глоток встряхивает от секундного наваждения. Всё давно быльём поросло!

Кофе отдавал горечью. (Пора начинать привыкать). Гули могут пить только кофе (скоро и сам он сможет пить только этот напиток, если всё пойдёт ровно по плану). Крохотное таинство, неизвестное следователям, иначе в Токио давно бы на дух перевелись все подобные заведения (CCG это просто цирк, право слово). И всё-таки, поговаривают, что здешний кофе ни в какое сравнение не шёл с кофе, который варили в «Антейку», местном пристанище для гулей этого тихого райончика, которым владел никто иной, как местный пацифист, старик Йошимура. Бывший агент «V», приговорённый к смерти, чей отпрыск — неразрешённая проблема самого Кайко-сана, который, к слову (надо же надо же, какая ирония), своими руками доказал, что «бывшие» агенты — они всё-таки существууюют. А ещё говорят, что убивают всех предателей до последнего и не оставляют свидетелей (везде обман), можно было бы передразнить-перекривлять «босса», подвернись такой случай, но это было неважно, это не имело никакого значения. Его, сегодня самого обычного человека, сидевшего за уличным столиком, никогда не волновали проблемы ни «V», ни их цветного конфетного фантика под названием «CCG».

Словно и не замечая суеты вокруг, всех этих людей, спешивших с работы, да откуда угодно, в то место, значение которого он не понимал от слова «совсем» («дом», зачем возвращаться в придуманное несуществующее место), Нимура со скучающим видом всматривался в толпу, не без иронии считая в уме минуты, превращая их в дни, складывая в года. Сколько времени прошло с тех пор? Сколько времени осталось? Под его ладонью в чёрной гадкой обложке покоилось «Яйцо чёрной козы». Седьмая книга знаменитой Такацуки-сан, повествующая о серийной убийце с одноимённым прозвищем. Ничего интересного. «Мой дорогой выкидыш — твои родители плохо тебя воспитали» —  Нимура не знал, зачем ему всё это читать, он был далёк от всех этих душещипательных «семейных» терзаний, складно описанных в повествованиях, потому что все они без исключения были выкидышами с самого своего рождения. Ни единой шутки в этой книжке, над ней даже не посмеёшься! Но все это читают, а быть как все — лучшее прикрытие для того, кто с самого рождения не был частью этого мира. Для того, кто совсем не знает, что нужно делать, оставаясь наедине с собой.

Пар иссякнул из второй, так и нетронутой чашки, напротив. Вторая чашка, в который раз, зачем-то была заказана для неё. Хотя он задолго до этого момента уже всё для себя решил. Она никогда из неё не выпьет.

Она частенько возвращалась из «Антейку» именно в это время, он знает, он наблюдает за ней давно. Возвращалась не одна, скрываясь с этим «не одним» в сумерках тёмных переулков. Кокетливо улыбалась, застенчиво краснела, невзначай льнула к чужому (не его) плечу полной грудью, наверное, разговаривая о книжках, которые она с собой таскала. Нимура (не) уговаривал себя, что слишком много воды утекло с тех пор, что она — всего лишь очередное лицо в этой мозаике бесконечного множества людей, гулей, да неважно кого. Не она — так кто-нибудь другой. Любая. Любой. Такие же. Все одинаковые. Этих проклятых гулей в этом Токио — целая орава. И всё же, и всё же, и всё же… Доктор Кано настоятельно порекомендовал найти донора, в чьих жилах бы текла кровь именно… Вашу. Чистая кровь гулей, обладавших непомерной силой — веками занимавшихся каннибализмом, являвшихся какуджа с самого рождения. До Йошитоки не добраться, и даже поглядывать в его сторону не стоит, слишком крупная рыба, Мацури — в Германии, а уводить «утробу» под самым носом у «V» было бы слишком неосмотрительным шагом. Именно поэтому, оставался только один пригодный и выдерживающий критику вариант. Утроба, давным-давно сбежавшая из «V» и затерявшаяся в лабиринтах 24-го района. Какая утрата! (А кто же ей помог в этом?) Папочка того гляди до сих пор горюет!

Как давно он не видел её. Кажется… две недели? Нимура вот уже час как уставился в одну точку, пытаясь представить её голос, походку, запах её волос. Снова и снова, но перед глазами всплывал только образ маленькой девочки, утягивающей его за собой за руку, кружившей его до одури, до изнеможения, и смеявшуюся, теперь словно бы над ним одним. Смеявшуюся, смеявшуюся. Злорадно, неискренне. Время останавливается, и он навечно застревает в этих липких секундах, погрязает в них, как в трясине, вытягивая по сантиметру из памяти о том, как лёжа посреди этих отвратительных цветов, первый раз в жизни ощутил трепетный жар на щеках, бьющий откуда-то изнутри, от которого пересыхало в горле, перехватывало дыхание (перестать смеяться, состроить серьёзную мину, и смотреть ей прямо в глаза), о том, как в первый раз испытал желание дотронуться до неё, провести руками по её щеке, прижаться к ней, обнять и не отпускать. Прикасаться. Ощущать её. Кожей. Губами. Смеяться, кувыркаться, играть в догонялки, эй, Ризе, вот бы всё всегда оставалось вот так вот, даже когда мы состаримся, да ведь? Всегда-всегда-всегда!

Сердце его будто и сейчас тарабанило беспокойный ритм, буду вспоминая это «люби меня, люби меня, люби», о том, как хотел закончить жизнь в её объятиях, а не так, как было предначертано, той кончиной, что не за углом циферблатной стрелки поджидает его и сейчас. «Разорви на части. Съешь меня». Но теплота этих воспоминаний обернулась отчаянием и безнадёжностью, воспоминаниями о том, что ждало их, а кого-то, по-прежнему ждёт. Он не состарится. Всё никогда не будет, как прежде.

«Мне страшно. Я не хочу забывать, как меня зовут» — её шепот, там, посреди цветов, её лоб, касавшийся его плеча. Увы, ему никогда не стереть с кожи этого ощущения, никогда не отмыться от него, оно всегда с ним. Придумал? Показалось? Взгляд равнодушно упирается вдаль. Смотрит в сумерки, в темноту, разглядывает прохожих, но не видит ничего, кроме силуэта. Она говорила с ним, сейчас стоявшая поодаль, посреди лживого рая, на краю обрыва, смотревшая вдаль. Посреди сада бесплодных цветов. Такой он её запомнил. Она всегда стояла вот так. Спиной к нему. В его воспоминаниях. Не оборачиваясь. Потому что он боялся, что не вспомнит её лица. Правильно ли запомнил. Большие чистые глаза, в которых часто таилась грусть. Нежные ресницы, бабочками порхавшие на его плече, щекотавшие до смеха и боли в животе. Вздёрнутый аккуратный нос. Белая кожа, пахнувшая травой. Тёплые мягкие ладони. Румянец. Звонкий бойкий смех.

— Ризе. Её зовут Ризе… Ризе. Ризе, — шепчет одними губами, мотая головой, перебирая каждую мысль о ней, которую мог вспомнить. Она, Ризе была «утробой», чьей участью было воспроизведение рода. Она ведь была (всё это было на самом деле?). Настоящая. Тогда, в детстве, он мечтал, что однажды женится на ней. Что они будут счастливы, какими счастливыми бывают люди. Другие. Свободные. Незапертые в этом проклятом Саду. Такой ли она была? Что если не такой? Хотел жениться, хотел жениться на ней, пока однажды не понял, там, в пыльных архивах Солнечного Сада, что все его мечты — несбыточны. Меньшее, чем эхо пустого звука. Что однажды настанет день, когда все они займут свою нишу в системе. Станут её шестерёнкой. Как в муравейнике. Он станет «солдатом». «Рабочим». Любимчиком своего «папочки» (мусор). Из неё сделают «матку». И её изнасилует этот отвратительный старикашка, которого он даже не имел права называть отцом, и всё это его «удавшееся» потомство типа Йоши-Токи-Чики! Но только не он. Не Нимура, любивший её всем нутром. Не Нимура, мечтавший жениться на ней, никогда не знавший, что такое «семья», но инстинктивно чувствовавший, что с ней, что с Ризе… у них была бы самая замечательная! Если бы. Если б только когда-нибудь у них были дети, он бы был самым счастливым в мире. Так он мечтал в детстве. Потому что смог бы, тогда смог бы иметь с ней что-то общее, что-то создать, живое и настоящее, а не мёртвое, каким было всё вокруг. Он просто хотел, просто хотел… Неважно-не-имеет-значения, этому не суждено было осуществиться! Её бы изнасиловали. Изнасиловали. Изнасиловали. А потом бы утилизировали, как только она стала бы непригодной!

— Да. Именно поэтому я помог сбежать ей, — мысль плещет с порывом ветра в лицо.
Помог ей сбежать, потому что не хотел, чтобы она принадлежала другим!
Ветер плещет в лицо, впервые за всё это время, лишённое маски.
(Потому что она была единственным, чего он не хотел уничтожать.)
В первый и в последний раз он неосознанно играет свою настоящую роль.
Он сделал это, потому что… потому что…
Он играет в себя.

(«Потому что я любил её.»)

Но всё это время. Всё это время. Всё это время она только и делала, что упивалась своей свободой, ни разу не вспоминая о нём! (Разрушала свою свободу, не ценила её, своими руками уничтожала всё, что он сделал для неё, принося на жертвенный стол свою жизнь). Он знал это. Знал. Будучи инструментом «V», он нашёл способ выследить её. Это было сложно, ведь её следы оборвались в одиннадцатом районе. И это не давало ему покоя, не давало ему спать. Что однажды, наслаждаясь своей свободой, в конце концов в один прекрасный день она забеременеет! (Что её вернут обратно в Солнечный сад). Всё это время, всё это время он (не) думал только о ней. Что она где-то там. (Не) дышит океаном, (не) вдыхает его запах, его чистоту.

Она не узнала тогда, не узнала его лица. Прошла мимо и даже не обернулась, тогда, две недели назад. Даже не узнала, а он просто тогда застыл, взмахнув рукой и разинув рот. Продолжила читать книгу. После всего, что было, после всего, что он сделал для неё, после того, как он (не) думал о ней каждый день, каждую минуту — просто прошла мимо. Она забыла его имя, забыла, как его зовут, забыла о его существовании, забыла-забыла-забыла, не помнила. Это её свобода. Но разве не этого он хотел?

Она идёт по улице летящей походкой, неспешно огибая прохожих, не замечая их, читая книгу по дороге, но не заметить её — было невозможно. Окружающие поглядывали на неё, оборачивались вслед (не смотрите). Так красива. По-прежнему. Всё ещё.

Он встаёт из-за столика, оплатив счёт, идёт навстречу мимолётным прохожим, никогда не вторгавшимся в её жизнь, никогда не бывшим частью её жизни, проходит мимо, нарочито задевает её плечом, вынуждая упасть и выронить книгу из тонких пальцев, следую отлаженному сценарию их встречи, он всё давно продумал, спектакль состоится. Тут же бросается к ней, помогает привстать, сердце пропускает удар, ухает и обрывается куда-то вниз от прикосновения к её запястьям.
— Боже-боже, простите, Вы не ушиблись? — рассыпается в извинениях, тут же склоняется, поднимая выпавшую книгу, виновато улыбается и щурится, вкладывая её в чужие ладони, возвращает обратно.
— А? Ризе?... — улыбка, наигранно, тут же стирается с лица, как только взгляд чёрных глаз сталкивается с её взглядом. Нимура, как вкопанный, застывает. Словно всё это — игрушки судьбы, незатейливая случайность, да-да (нет). Глядя на неё — внутри всё ещё что-то по-прежнему шевелится, ёрзает, откликается на её имя. Ещё живое. Так пусть же отговорит его. Пусть попробует. Пусть покается. Пусть покажет, что заслуживает лучшей участи, что заслуживает свободы, подаренной ей, что она не растратит её впустую, как делала до этого всё это время! Гнев не отражается на тёплой, как патока, улыбке. Пусть убедит его в обратном. Что не стоит этого делать. Ведь она — его Ризе. По-прежнему, его Ризе. И тогда, может быть, тогда может, он не посадит её, птицу, вырвавшуюся из клетки, обратно, чтобы эту клетку разрушить.
[status]Leave those memories[/status][icon]https://i.imgur.com/HG04x0B.png[/icon]

Отредактировано Furuta Nimura (2019-01-05 14:49:50)

+3

3

"— Я живой, — сказал Дуглас. — Но что толку? Они еще больше живые, чем я. Как же это? Как же?" Тонкие пальцы, что скользили по столбикам сверху вниз, замерли. Меж бровей пролегла легкая морщинка заполошной мысли. Ризе застыла на мгновение в людском потоке, не решаясь перевернуть страницу. Не то ли это, что гложет ее сердце острыми кривыми зубами смутного осознания? Она живая, но все... все вокруг еще больше живые. Она гналась за этим чувством едва научилась ходить, сквозь алые всполохи, и ступни ее оставляли кровавые следы. Она вгрызалась в чужую жизнь, всматривалась в пустые стеклянные глаза, мутные, как океан после шторма, упивалась смертями и жадно, страстно глотала каждый вздох, каждую багряную ли, прозрачную ли каплю. Забирая чужие жизни, становилась ли сама более живой? Более, чем живы они. Время безвозвратно утекало в бесконечные водовороты безумных оттенков красного, но она стояла на месте. Сколько бы ни бежала, сколько бы ни рвалась вперед, она только теряла себя в кровавых пучинах и ничего не получала взамен. Сменялись декорации, но мир все еще был садом выцветших бесплодных цветов, и все вокруг оставались живыми. Кроме нее. Даже в холодных трупах, загнивающим зловонием заполнявших ее квартиру, все равно было больше жизни. Чем в ней.

Как же это? Как же? Ризе нерешительно перевернула страницу и снова легко шагнула вперед. Как поймать этот миг, когда последняя искорка угасала в круглых от ужаса глазах? Вобрать ее в себя. Тогда, да, тогда все получилось бы. Тогда она наконец почувствовала бы себя по-настоящему живой. Раньше ей казалось, что достаточно свободы. Достаточно возможности идти куда глаза глядят, скинуть тяжкие оковы приговора судьбы, и сердце бы пело. Оглушительно, звонко, без рифмы. Рваными длинными строчками, у которых нет конца, потому что у праздничной песни жизни его не может быть. Все оказалось ложью. Этого было мало. Как могли эти люди, что сновали бездумными муравьями по проторенным дорогам, летели хрупкими бабочками к опасному пламени, опаляя кружевные крылья на последнем вздохе, быть более живыми, быть счастливыми, гореть чувствами? Как смели они?! Ризе выжимала последние соки, отрывала им крылья, вспарывала животы, держала на вытянутой руке их влажные сердца, ощущала на ладони их последний удар, но не могла, по-прежнему не могла понять. Как бы много смерти она ни приносила в этот мир, жизнь все еще праздновала свой пир, словно насмехаясь, скаля ровные зубы, благоухала неведомыми ароматами, такими непохожими на все, что Ризе знала. Она убивала больше. Пожирала все без остатка, пыталась добраться до души, но не находила. Тем больше голод снедал ее изнутри. Голод до жизни, неутолимый, зверский.

В бесконечной погоне по кругу, она растеряла последнее. Ризе искала правды в книгах, но находила лишь новую ложь. Страница за страницей, затейливые иероглифы убеждали в том, что ей не вырваться и не обрести долгожданной свободы, не почувствовать пряный вкус жизни на кончике языка. Поначалу это злило. Собственные чувства казались блеклыми, почти бесцветными на фоне буйства красок на страницах книг и лицах людей. Тогда она стала упиваться чужими эмоциями. Восхищение, очарование, увлеченность, страсть, ужас, боль, растерянность, паника. Неподдельные чувства вырывались на свободу лишь перед скорой смертью. Только тогда, когда в глазах человека появлялось осознание того, как мало он успел сделать, понимание, что вторых шансов и театра масок больше не будет, прозрение, что он едва ли когда-то по-настоящему был собой, только тогда кривая безвкусная маска покрывалась тысячами мелких трещин и осколками осыпалась на землю, выпуская на волю неудержимую волну чувств, сравнимую с цунами. Ризе вбирала ее в себя, омывалась этой силой с головы до пят и на мгновение чувствовала саму жизнь. Как жаль, что этот миг так краток.

Плотные страницы встрепенулись от столкновения, и книга выскользнула из ладоней. Ризе пошатнулась, неловко взмахнув руками, упала на асфальт, расцарапав пальцы. Будто в мгновение перерезали нити марионетки, которой кукловод искусно управлял. Ей помогли подняться. Ризе аккуратно отряхнула платье, принимая вложенную в ладони книгу, и вежливо улыбнулась, готовая сама извиняться за то, что витала в облаках, но слова застряли в горле стоило лишь поднять взгляд.
— Я не... — словно прошлое объявилось на пороге, вырывая из мягких рук будущего, и сковало все тело, отняло голос.
Этого просто не могло произойти. Как и не могло быть ошибки. Ризе хотела сказать, что он обознался, что она не знала его. Но. Его запах, что въелся под кожу, окутал неизбежностью. До боли родной, с горьковатым привкусом обреченности и тягучей, словно патока, тоской. Взгляд скользнул по родинке у глаза, опустился ниже и замер в нерешительности. Могла ли она смотреть ему прямо в глаза? Не имела права. Пальцы по собственной воле лаской огладили чужую ладонь. Она бы вздрогнула так же, как дрогнуло ее сердце, если бы могла пошевелиться.
— Нимура.
Не голос, а вздох. Он так вырос. Повзрослел и больше не был тем, кто навсегда остался глубоко в ее сердце согбенной темной фигурой на фоне бесконечного поля бело-алых цветов. Он больше не был тем, кого она обещала себе никогда не встречать. Сердце ухнуло вниз, а затем подкатило к горлу. По щеке пробежала теплая дорожка, и Ризе удивленно распахнула глаза, теперь уже решившись поднять взгляд. Неужели... в ней что-то осталось?
— Я рада.
На самом ли деле? Только вот, что еще ей было сказать, когда он сморит так. В голове вертелась лишь одна строчка из той самой книги, что сейчас соединяла их руки. "Ешь, пей, спи, дыши и перестань смотреть на меня такими глазами, будто в первый раз видишь." Уходи. Пожалуйста.

Цитаты из книги Рэя Брэдбери "Вино из одуванчиков"

+3

4


Узнала. Узнала. Узнала. Узнала. Канонадой бархатного голоса срывается из её уст залп: отголосками из прошлого отгремели звуки собственного имени, данному ему не иначе как в насмешку и издевательство, но всё это тут же оказалось пожрано блеянием и топотом суетящегося мимо стада еды (и он сам — тоже еда, пока…). Осознание оглушает, настигает, не сразу: это, пока единственное брошенное ею слово, обращено к нему. Его едва ли кто-то называл вот так, по его имени. Для всех, кроме «королей порядка», «хранителей закона», величавших себя одним символом, одной буквой, взращенных в Саду, также, как и они вдвоём, он был всего лишь незадачливым следователем младшего класса «Фурутой-куном».

«Нимура. Иероглифами «ни» и «фуку»*. Почти как «ни-фу-ку». А как пишется твоё?»

Созвучно, так звучно, детский голос в голове, его собственный, перебивает окружающий гам. Кто бы мог подумать —он впрямь был очень милым тогда. Это их одно на двоих «тогда» выглядит далёким и звучит, как чья-то чужая, так и не прожитая жизнь, случившаяся не с ним. Не с ними. Уже тогда Нимура знал, что его имя — две цифры. Два. Двадцать девять. Заклеймили днём и месяцем рождения. Будто позорный штамп, как високосный штрихкод, искромсавший его жизнь на четыре части и оставивший ему всего одну часть. Но ведь она всё же…

Узнала. Узнала. Узнала. Узнала. А это значит, всё это значит, что всё это время она жила, жила, жила полной жизнью, не просто не помня его, а придавая его существованию — нулевую ценность, никакого значения, словно он и впрямь был мусором, который использовали, о который вытерли ноги, а потом выбросили, как что-то ненужное и никогда ни кем нелюбимое. А он так старался, так старался, сам едва не сгинул, в этом далёком и нереальном, как сон «тогда», пожертвовал ради неё всем, чтобы подарить ей то, что для неё было желанно более всего, потому что хотел, чтобы они жила-жила-жила. Вот так? Он хотел от неё что-то взамен? Того, чего у него никогда не было и не будет. Но ведь…

Она рада. Рада. Рада. Рада. Правда или ложь? Нимура улыбается, едва склоняет в голову в бок, не замечая, что руки его, бережно вложившие в её пальцы выроненную книгу, покоились теперь на её руках. Нечаянное и случайное прикосновение, ладонь к холодным пальцам, Нимура, будто ошпаренный ожогом её холода, тут же убирает свои прочь. Ощущать её, да и кого бы то ни было,  было чем-то диким, чем-то выдуманным, истосковавшимся и болезненным. Омерзительным. Секундное замешательство затрещало по швам и лопнуло, как лопнул воздушный шарик у ребёнка в паре метров от них, а тот сразу в слёзы, плачет, будто ему больно, будто разом вскрылись все его душевные раны, которых ещё не было и в помине (он ведь даже не прожил и шести лет), но из которых засочились нарывавшие неуёмно-долго желчь и гной. Лучистая улыбка засияла еще сильней, изображая неслыханную радость всех тонов, затлела пуще прежнего, приторнее самых сладких сладостей, шеренгами утыкавших стоявшую неподалёку стеклянную витрину, источавшую ароматы выпечки, самой свежей. Блевотной для гулей. Блевотной для неё.

Натянутое и оголённое, внутри что-то рвётся, обрушивается сверху на голову. Осознанно-не-осознано, специально-не-подстроено, в резком порыве, будто тело его двигалась бесконтрольно, само по себе, он стискивает её в объятиях безудержно крепко, острым подбородком стирая тёплую дорожку на её щеке, прижимая её округлую грудь к своей. Такая крохотная, два раза обвить руками вокруг, совсем не как в детстве (всего один раз). Как же невообразимо прижимать её к себе вот так, пусть даже ненадолго. Со вздохом запаха её волос внутри начинает бурлить голодный зверь. Не умолкая — Р и з е, Р и з е, Р и з е — не стихая между рёбрами, задыхается, колотит, бьётся, вот-вот вырвется из клетки рёбер. Судорожный выдох. Сдерживается, усилием контролирует себя. Ведь она такая. Всегда такая... Ризе. Ещё с тех самых пор. Ставшая ещё прекраснее за эти годы, но прогнившая ли изнутри? Сгнивала ли она всё это время без него, как без неё гнил он?! Потому что, потому что для него Ризе была… светом в этом проклятом Саду. Ускользая из его ладоней, так не желавших выпускать чужой руки, прочь, не оборачиваясь, уходя, отдаляясь с каждым новым шагом, сбегая из того места, полоска света в его жизни всё сужалась и сужалась, пока не превратилась в точку и окончательно не исчезла, не оставив крохотного просвета, необходимого, чтобы просто дышать. Он задохнулся там, без неё. Свет исчез вместе с ней. Он остался совсем один. Никому не нужный, даже себе. Посреди темноты, в недрах которой нераспущенные бутоны красных цветов обращались гнилостным месивом, обращая в гниль всё то, что там (не) жило.

— Эм… Я-я слегка забылся, извини, — словно пойманный на месте преступления, поднимает руки вверх, аккуратно отстраняется, с виноватым взглядом и улыбкой, дурацкой (какую всегда обычно натягивал,  всегда-всегда-всегда, потому что без неё была пустота?) делает шаг назад.

— Ты только посмотри на себя. Подумать только, стала настоящей красоткой, ой, то есть, то есть женщиной, ахах, кхм— как же выросла она, как же выросла; произносит легко и весело, но в голове шумят совсем иные слова, бесстрастно чеканившие одно и то же, одно и то же, которое сводит с ума, разъедая до умопомрачения, страхом, ревностью, безумием: стала половозрелой особью, самкой, наконец-то пригодной для спаривания и продолжения рода. Искусать ногти в кровь, до мяса, кромсать-кромсать! Так к ним там относились. Если бы, если бы она не сбежала из этой клетки, интересно, папочка был бы счастлив? Он бы даже не заметил, даже не заметил того, какая она, её красоты, её безупречности, её несовершенства, такую, какой могла быть только его Ризе. Ведь там были десятки и сотни таких, как она, которых использовали для воспроизведения образцов удачных и неудачных, чистокровных и нет, неважно, все они были просто игрушками, с которыми играли. Но теперь все игрушки в его руках!

—  Шучу! То есть, нет! По правде говоря, я думал, ты меня не узнаешь, столько лет ведь прошло и совсем недавно мне исполнилось аж целых пять лет, смешно, не правда ли? Ахахах, по-твоему, я выгляжу на пять? Аха-ха-хах, неудачная шутка, да? — улыбаться-улыбаться, незатейливо прикрывая веки, не смотреть, не смотреть, чтобы внутреннее чудовище не сорвалось с цепи, говорить-говорить-говорить, пускай бессвязную чепуху, лишь бы заполнить полость, образованную давным-давно, когда из него выдернули её. Всё, лишь бы завалить эту пропасть, разверзнувшуюся за эти годы между ними (а может, она, эта пропасть, была, всегда?) Пусть говорит, что угодно. Он знает, знает. Эта Ризе — уже не его. Его Ризе осталась там. Осталась бы там. Тогда. Вместе с ним. И её бы насиловали, насиловали как в самых жутких кошмарах, каждой ночью становившиеся понарошку реальными и правдивыми, до закусывания собственных пальцев, чтобы боль отрезвляла, чтобы он понимал, что больше не спит, и что Ризе больше не было там, с ним, тогда. В этом проклятом Саду.  Нет-нет-нет, не так, это он, это он, Нимура, так отчаянно хотел её спасти.

— Я и сам сперва решил, что обознался, почти не узнал, — Нимура кривил душой, улыбаясь, чуть склонившись теперь к её лицу, кончиками пальцев цепляя душки и снимая с неё очки, — Вот теперь точно узнал! 

Недолго думая, он откинул длинную уложенную на бок челку и нацепил её очки на собственное лицо, вздёргивая нос и картинно захлопывая веки, с умным видом поправил их, глубже насаживая на переносицу, как это делают в интеллектуальном кино! Душки чуть расползаются в стороны, но от такой маленькой шалости они вряд ли будут сломаны, как ломаются игрушки. Сломается и она. Или он. Сломаются все. Или нет.

— Ой-ой, ну и зрение у тебя! — разве у гулей бывает плохо со зрением? Неважно! Ведь она… рада, рада, рада, рада. Правда или ложь? Умело вплетённая в невинный нежный голосок и сладкую речь. «Так рада», но даже не улыбнулась. Так сколько раз она повторяла эти заученные, одни и те же милые слова, напускала эту слезу, перед тем как отужинать несчастными не счастливчиками (хотя раньше, Нимура счёл бы их везунчиками, быть съеденными такой красоткой — просто честь). Им она улыбалась. Своим жертвам. (Но не улыбнулась ему, даже не взглянула в глаза, тут же отвела — вот как она была ему благодарна?) Загоняя в угол, свежуя, вспарывая, раздирая, вгрызаясь в их тела каждый раз, будто никогда до этого не ела. И жрала, жрала, жрала, наслаждалась едой, не беспокоясь о личике с размазанной на нём кровью, чужой, не заботясь о платье, обагренном и запятнанном (всегда носила второе, ведь да?).  Не зря ей присвоили кодовое имя «Пожиратель». Он знает, он видел. Тенью ступая за ней по крышам, созерцая все эти наигранные спектакли, наблюдая за этой её славной кровавой игрой. И всякий раз она была…
Так рада. Так рада.

Л г у н ь я.
[sign]*Nimura: 二福 -> ni fuku/также читается как mura, при этом ni (2) fu (2) ku (9) буквально значит 2/29>   Иными словами, это игра слов, созвучная с написанием «29 февраля». Буквальное значение: "2" (ni) и "удача, благословение, счастье" (fuku), дважды удачливый\счастливый[/sign]
[icon]https://i.imgur.com/HG04x0B.png[/icon]
[status]Leave those memories[/status]

Отредактировано Furuta Nimura (2019-01-05 15:41:06)

+3


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » You of Paradise