[1] [2] [3]
1. FAQ + Правила
2. роли и фандомы
3. гостевая
4. Шаблон анкеты
5. Нужные персонажи
6. Хочу к вам
фандомы
недели;
выборы; объявления.

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » gone in a flash


gone in a flash

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Moist von Lipwig & Otto von Chriek

http://s3.uploads.ru/ZxYNr.gif

Отто любит фотографировать, и редкие кадры - большая удача. Одним из подобных можно считать успешно запечатленного им Почтмейстера. Только Отто не знает, что человек на снимке - тот еще "кадр", и, как у иконографа не отнять призвания, так и жулика тяжело избавить от привычек.

http://s7.uploads.ru/twY7F.gif

Отредактировано Moist von Lipwig (2018-12-28 22:13:24)

+2

2

Отто давно уже заметил, что в Анк-Морпоке редко бывало по-настоящему солнечно благодаря смогу, постоянно висящему над городом. Конечно, большинство жителей сказало бы "из-за" вместо "благодаря", но для вампира, хоть и научившегося жить при свете дня, было благом не сражаться каждую минуту за свое существование под воздействием прямых солнечных лучей.
Разумеется, ни боль, ни неудобства, связанные со спонтанным обращением в кучку пепла, не могли встать препятствием на избранной им стезе, но одно дело - страсть всей жизни, а другое - прогулка до ближайшего магазина за новой пачкой какао. Если страдания действительно закаляют душу, то Отто предпочитал сохранить свою нежной и ранимой, тем более, что такое её состояние более пристало деятелю искусства, к которым он себя и относил (в глубине всё той же души).

Отто наслаждался в меру погожим деньком, стоя у начала одного из многочисленных проулков, отходящих от Бродвея. Он сам и его иконограф на треножнике расположились так, чтобы не оказываться ежеминутно на пути очередного спешащего по своим делам горожанина, и в то же время иметь прекрасный обзор их деловитой суеты.
Уильям и Сахарисса смотрели на мир и видели истории, которые можно рассказать в своей газете; Отто тоже видел истории, но, в отличие от своих коллег, не пытался ранжировать их по степени важности и интересности для широкой публики. Каждое мгновение было чем-то примечательно, каждый человек был по-своему особенным, и даже если взгляд не способен был заметить всё и сразу, иконограф выхватывал мгновения и особенности, позволяя вглядеться и разглядеть.

Когда "Правде" не требовались его услуги, Отто любил выходить на одну из оживленных улиц Анк-Морпока, вставать вот так, чуть в стороне, и фотографировать. Обычно, если его об этом занятии спрашивали знакомые, он отговаривался тем, что совершенствует оборудование, желая добиться лучшей четкости при съемке без вспышки (и мужественно не закатывал глаза при виде сочувствующе-понимающих улыбок). На самом же деле ему просто нравилось собирать в свою копилку маленькие чудеса повседневной жизни, которые не казались чем-то примечательным ни проходящим мимо людям, ни даже самим участникам этих мимолетных сценок.

Иногда Отто мечтал о том, что соберёт все эти снимки - или хотя бы выберет самые любимые из них - и выставит их на всеобщее обозрение. Люди будут смотреть на них и задерживать взгляд на том, мимо чего обычно проходят, не поворачивая головы; задумаются о мире, жизни, взаимоотношениях; быть может, откроют для себя что-то новое или разрешат вопросы, которыми задавались всю жизнь...
Но всегда пересиливал страх того, что на самом деле людям это всё покажется совершенно неинтересным, так что сокровищница образов до сих пор радовала лишь одного единственного вампира.

Никем не замеченный, Отто улыбался, глядя на мир сквозь объектив иконографа. Сегодняшний день был богат на события, которым в "Правде" не отвели бы и строчки текста, но которые, как казалось очарованному наблюдателю, рассказывали о городе и его обитателях куда больше, чем любая передовица.
Вот, например, проезжающая телега, нырнув передним колесом в лужу, обрызгала подол платья степенной матроны. Матрона, несмотря на почтенный возраст и внушительные габариты, продемонстрировала чудеса быстроты и ловкости - но отнюдь не в попытках увернуться от грязной воды: она метнулась едва ли не под копыта лошади и перехватила поводья, тут же начав гневную отповедь ошарашенному вознице. Движение на тротуаре замедлилось: очевидцы происшествия хотели понаблюдать, что будет дальше; люди, которые не застали начало представления, пытались выяснить из-за чего сыр-бор; некоторые, похоже, готовы были присоединиться к матроне в обличительных речах в адрес невнимательных водителей, которым ни до кого нет дела.

Ах, эта экспрессия, жесты, позы, выражения лиц! Отто мимоходом отметил сам себе, что обязательно надо будет раздобыть линзы получше, чтобы даже издалека не упускать ни одной детали, и снова вернулся к съемке.

Вот сквозь толпу, которая уже совершенно остановила пешеходное движение вдоль Бродвея, проскользнул мужчина. Несмотря на затруднение, которое ему, несомненно, создал затор, он совершенно не выглядел раздраженным или раздосадованным. Наоборот, он улыбался и вместо того, чтобы расталкивать зевак, умудрялся как-то изящно и беспроблемно скользить между ними; кажется, он даже походя обменивался мнениями и раздавал комплименты, судя по розовеющим щечкам некоторых дам.

Требовательный писк иконографских бесов, извещавших о закончившейся краске, заставил Отто оторваться от объектива и поспешно сунуть руку в сумку с расходными материалами. Однако, как всегда случается, если торопишься, маленькие баночки отказывались прыгать в ладонь, и пришлось заняться более активными раскопками, а потом и вовсе чуть ли не целиком залезть в сумку в поисках желаемого. Когда же он наконец отдал краски (и получил взамен стопку уже готовых картинок), оказалось что мизансцена, за которой он следил, уже завершилась.
Отто с сожалением вздохнул, и без особой надежды пробежался взглядом по вновь ожившему людскому морю. Он ожидал, что мужчина, привлёкший его внимание ловким обращением с толпой, уже давно исчез по своим делам, однако с легким удивлением обнаружил, что тот задержался неподалёку.
Более того, мужчина смотрел прямо на него.

+2

3

"Человека встречают по одежде, а провожают по уму или его заметному отсутствию", - даже, если старая, как сам Диск, поговорка была справедлива лишь отчасти, Мойст доверял ей с пытливой убежденностью, подкрепленной давним личным опытом, проходящим сквозь всю его жизнь. Для нынешнего Главного Почтмейстера Анк-Морпорка одежда была не только способом встречи с людьми, но и единственным шансом запомниться им после расставания; отпечататься в голове конкретным образом без необходимости светить своей непримечательной внешностью, так шедшей на руку бывшему- если только они когда-либо становятся бывшими - мошеннику. Липвиг по-своему любил примерять фальшивые усы и нелепо сидящие на его лице круглые очки, которые станут первым и единственным, что запомнит по несчастью судьбы обманутый им прохожий. Однако костюм Почтмейстера заработал особый уровень признания в душе Мойста, до которого прежде не удавалось дотянуться ничему из разнообразного гардероба, сменяемого с быстротой уходящих в прошлое поддельных личностей афериста. Как и должность на Почтамте, костюм был примечателен тем, что казался предельно честен, словно сверкал настоящей позолотой, - и, что еще важнее, взаправду нес клиентам почты ожидаемое от человека в нем; те, кто видел золотой костюм, обыкновенно высматривали в толпе образ Мойста фон Липвига, и его же получали - с правдиво нелепым именем, лицом под естественной маской и предельно яркой улыбкой. Крылатая шапка на голове и вовсе была близка к созданию собственного мнения об окружающем мире и являлась истинной реликвией Почтамта не менее некоторых людей, что в нем работали. В дополнении к костюму коронный головной убор воскрешал забытое величие почтовой отрасли, в котором Мойст видел себя необязательным звеном, некой умело слепленной подставкой под ткани, способной действовать и тянуть за собой народ, чем по-своему гордился. В полюбившемся так вскоре костюме Липвиг не выходил на улицу оголенным нервов, не ощущал предательского кома в горле и страха, что еще не успел исчезнуть за короткий срок занимаемого им положения "относительно честного гражданина". Жители Анк-Морпорка смотрели на него и видели образ, созданный в их голове новостями, сплетнями и яркой краской, - достаточно, чтобы позволить мужчине в нем продолжать заниматься самоубеждением о выборе и возможностях всегда от этого выбора отказаться и уйти, покинув город. В конце концов, желание быть ближе к образу Почты довело до того, что Мойст не снимал рабочей одежды практически никогда за пределами личной комнаты. Ему хотелось оставаться узнаваемым и продолжать создавать для людей шоу даже, если за этим светом не будет видно его самого; своим истинным "я" в свою очередь Мойст довольствовался всё меньше.

Костюм был пошит на славу, но, к несчастью для её обладателя, даже лучшая ткань не служит вечно, и, за отсутствием альтернатив, способна рваться. Мойст длительно был безучастен к предложению по обращению к швее, варившийся в котле почтовой рутины, где подобные мелочи чудились не более раздражающего жужжания над ухом, и, когда в момент особой нужды стало слишком поздно предпринимать срочные меры, Липвиг оказался вынужден расстаться с любимым нарядом в пользу нежелания терять его навсегда. Когда костюм все же отправился на починку, Мойст со всей силой цеплялся за оставшуюся при нем шляпу, что не могло не остаться незамеченным со стороны не кстати решивших вмешаться в идиллию Почтмейстера и его шляпы коллег. Первым на горизонте показался гордым побитым ястребом, с виду, как мог бы подумать Мойст, больше напоминающим старого гуся, Толливер Грош, жадно всматривающийся в шляпу и не менее ненасытно докладывающий, что "Мистера Липвига" ожидают на другом конце города по вопросу создания новых марок для Гильдии Торговцев. Конечно же, "срочно", будто с намеком на то, что пора взять незапланированный выходной. И он никак не может упустить тот факт, что за отсутствием Главного Почтмейстера его место занимает Почтмейстер Толливер Грош, привилегированный и допущенный к ношению крылатой шляпы. Мойст желал было возразить, однако его мысли перебил громкий звон, вслед за которым в коридор на всех парах вынесла свое тело Мисс Маккалариат, что вынудило Липвига не без потери степенности резко перейти к тактическому отступлению, выраженному в спешной передаче шляпы вмиг заулыбавшемуся Грошу и переходе на бег по лестнице прочь из здания. Да будет выходной, пропади он пропадом.

Мойст готов был поверить, что весь мир ополчился против него. Пусть улица встретила его только ленивыми взглядами нескольких близких к зданию Почтамта прохожих, шедших каждый по своим делам, первые несколько секунд мужчина чувствовал себя если на нагим, то отчасти лишенным спасительной маски. Впоследствии это чувство сменилось не менее неприятным колющим осознанием того, что создавать для людей шоу более и не требовалось, - теперь, когда Почта работала по часам, "Мойст фон Липвиг" стал именем, которое возможно носить, не ожидая ни страха, ни упрека. Жизнь менялась в лучшую сторону, и, если в том была вина обстоятельств, то Мойст мог бы сказать им за это спасибо. В конце концов, волосы его ласково трепал ветер, в нос бил уже знакомый городской запах, способный мертвого поднять из могилы, не считая тех мертвецов, что уже были подняты, и - стоило признать - день выдался теплым и даже приятным. Мойст невольно перевел дух и шагнул по ступеням вниз, ощущая легкость от выхода за пределы четырех стен. Почтмейстеру казалось, что его иллюзорный золотой ошейник негодующе скрипнул и дал волю вырвавшемуся пленнику, который постепенно забывал об отсутствии костюма. Оправдания переставали работать, когда душу вдруг окутывало состояние свободы и нежелания куда-либо бежать. Липвигу хотелось быть частью этого города, улыбаться прохожим и напоминать им о том, что всего за несколько монет они могут отправить сообщение в Псевдополис, теперь с еще меньшим количеством остановок.  Мойст забывался, но даже в приподнятом расположении духа оставался старым собой - и ему не требовалось костюма, чтобы быть образом Почты. Рано или поздно, люди его вспоминали или вежливо делали вид, что помнят, доверяя ни то внутреннему чутью, ни то улыбке на лице незнакомца, представляющегося Главным Почтмейстером. Мойст знал, что Вера способна творить чудеса, и отдавал себе отчет в том, как она работает в умах первых встречных. Потому за словом слово ему удавалось нести в массы Веру - только теперь не в стекло, никогда не становящееся бриллиантом, но в обыкновенно приятный день и единовременную, короткую встречу с "человеком-почтой". Мойст не ощущал даже тяжести сумки с изображенным на ней знаком Анк-Морпоркского Почтамта, когда в очередной раз кланялся хозяину таверны за углом или чуть не сталкивался нос к носу с милой барышней, простодушно старающейся тотчас же скрыть от него кольцо на своем пальце. Для Мойста ложь была искусством, но разве стоило считать ложью обыкновенную похвалу в чужой адрес?
Ему - пустяк, людям в радость, почте прибавка к заработку. "Вот, что заслуживает называться достойной прогулкой по городу".

Липвиг вдруг приостанавливается, отступает на несколько шагов от возросшего числа людей вокруг за тем лишь, чтобы, мягко задевая их плечом, вплыть в толпу - перебивающую друг друга, спешно изменяющуюся и безошибочно сталкивающую с пути всех, кто находился не в должном месте, представление о котором у каждого оставалось свое, подчас никак не желающее совпасть с соседом по правую или левую руку. Однако для Мойста это не играло ни малейшего значения. Он шел упрямо, привыкший бежать на шаг впереди окружающих, и его ладони легко разводили в стороны любые, даже массивные преграды, а плечи - парировали удары, грозящие сбить его на землю. "В чем, собственно, дело?" Только теперь Мойст мог лицезреть виновника собравшейся толпы. Самым краем глаза он заметил тучную особу, которая на ходу не то, что в теории могла остановить коня, но собственноручно этим и занялась, попутно высказывая о бедолаге, попавшем ей под каблук, всё, первым приходящее на ум. Некоторые бранные слова были подобраны с таким чувством, что Липвиг не мог не улыбнуться шире, вполуха слушая диалог, к которому охотно присоединялось всё больше желающих.
"Люди Анк-Морпорка сами устраивают себе шоу каждый день. Что за нравы, что за город!" - и Мойст вслух рассмеялся, перекрываемый шумом десятка голосов. Ему не было интересно окончание трагедии несчастного кучера, потому мужчина поспешил выскочить на открытое пространство. Взгляд его привычно цеплялся за любую мелочь, радостный и живой, словно пробужденный от нахождения в родной ситуации - на виду толпы. Он поправляет впопыхах повязанный на шее платок и готовится было соскочить в переулок, но странное чувство вдруг охватывает его. То, от которого обычно дыбом встают волосы, и по телу пробегает предательский озноб. Мойст замирает в пространстве, привыкший доверять своему чутью, и осматривается вокруг. Его внимание должно было привлечь что-то... и он замечает это "нечто" буквально в паре метров от себя; нечто, заставившее его сердце надрывно дернуться в грудной клетке, рискуя либо остановиться, либо пробить собой одно из ребер. Мойст уже видел этот прибор, - не только в самых тревожных своих кошмарах, но и наяву. Вдруг в голове вырисовывается, как живой, образ Сахариссы Крипслок в момент их первой встречи, сидящей за столом и произносящей довольно "Нам для первой полосы нужен и ваш портрет". Воспоминание это было не так далеко, чтобы забыться, однако за тревогой, возрастающей в душе Липвига, ему потребовалось чуть больше времени, чтобы голос воспоминаний зазвучал яснее в его сознании, спрашивая спешно "Вы же не против вампиров?"
"Нет... нет, нет!"
Мойст нервно выдыхает и прячет растерянность за улыбкой, когда понимает, что его присутствие прямо перед объективом камеры не осталось незамеченным. "Этого не может быть", - твердит внутреннее "я" упрямо с явно уходящим за грань волнением "Что "Правде" могло понадобиться здесь? Это не может быть моим изображением. Не может!"
- Чудесный день, не правда ли? - "Черта-с два это случилось со мной", - Простите за беспокойство.
"В тот день я летел по Бродвею верхом на безумном коне с пачкой писем в Сто Лат. Как же она говорила, как же?"
Мойст выпрямляется и слегка склоняет голову в приветствии, окидывая аппарат и мужчину за ним внимательным взглядом.
- Однако я не мог не отметить, что вижу вас не впервые в жизни, как и вы меня. Отто, не так ли? - его взор вдруг останавливается и цепляется к ровной стопке отпечатанных бумаг в чужой руке, на которых мелькают многие лица и виды развернувшейся за спиной улицы... а также то изображение, от которого у Мойста сковывает комом горло и сверкают глаза под привычку улыбки, что становилась только шире от эмоций, охлаждающих душу всё сильнее, - Не позволите мне взглянуть?
"Мой образ не переживет первой полосы" - напоминает он себе, убежденный в том, что его узнали, но заставляющий себя добавить к уже сказанному с усиленным радушием:
- Я - Мойст фон Липвиг с Анк-Морпоркского Почтамта.
"И люди не должны меня помнить"

Отредактировано Moist von Lipwig (2018-12-20 01:44:23)

+2

4

Прохожие к Отто подходили не сказать, чтобы слишком часто, но и не настолько редко, чтобы он не знал, как на это реагировать. В Анк-Морпоке люди не могли похвастать тесным знакомством с логикой, но если какие-то ассоциации и выстраивались, то очень быстро отвердевали и принимали в их головах статус непреложных истин. Так что вампира совершенно не удивляло, что первым и самым частым вопросом от незнакомцев любого калибра было "а что, тут что-то интересное происходит?".

Ассоциативная цепочка, провоцирующая этот вопрос, выглядела следующим образом. Раз: каждому известно, что "самое старое издание Анк-Морпока" верно и преданно сообщает обо всех более-менее выдающихся событиях города, причем чудесным образом оперативно появляясь везде, где эти события происходят.
Два: у издания имеется иконограф, который так же верно и преданно запечатлевает эти самые события, причем именно так, чтобы читатели могли разглядеть всё самое шокирующее/выдающееся/забавное, что, даже самолично стоя напротив, могли бы упустить из виду (Отто оправданно гордился своей способностью выбрать удачный ракурс и подходящее мгновение для съемки, и его коллеги тоже были вполне довольны результатом, особенно в тех случаях, где "картинка была лучше тысячи слов" - или эти слова просто не помещались в отведённую под статью колонку).
Три: если есть иконограф "Правды", значит, он что-то снимает для "Правды", значит, поблизости есть что-то, достойное съемки.

При этом вопрошающих совершенно не смущало, что сами они тоже находились на этом же месте и собственными глазами могли убедиться, что абсолютно ничего выдающегося не происходит. Отто мог бы снимать необычную форму лужи или комок грязи, а люди всё равно бы интересовались у него, в чём заключается новая сенсация. Не имело смысла пытаться привлечь их внимание к логическому противоречию: на любые наводящие вопросы они неизменно отвечали что-то в духе "ну мало ли, мы же - простые прохожие, а репортеры-то натренированы замечать всё необычное, иначе бы им не давали эту работу!". Кто и как давал работу, особенно самым первым репортёрам правды, даже для самого Отто осталось покрыто пеленой тайны, но у него сложилось впечатление, что это была по большей части случайность. С другой стороны, философ Климт настаивал, что любая случайность - это не более чем пересечение нескольких необходимостей, так что, возможно, мистические силы вселенной действительно давали работу репортёров именно тем, кто мог разглядеть достойную новость даже в луже.
Но Отто не был репортёром, о чем с доброжелательной улыбкой сообщал всем интересующимся. Анк-морпокскую логику это не смущало: зрители явно воспринимали иконографа как эдакий бесплатный довесок к кому-то более значимому и автоматически предполагали, что журналист скрывается где-то за ближайшим углом (даже если углов не было) - и см. пункт "раз".

Если Отто всё же удавалось убедить любопытствующих, что никаких сенсаций нет и не предвидится, наступало время второго по популярности вопроса - или, точнее, уже просьбы. "А снимите меня для газеты? - с в разной пропорции смешанными наглостью, заискиванием и надеждой просили люди. - Я же..." - и дальше шло перечисление многочисленных достоинств, которые, по их мнению, гарантировали им место в колонке новостей. Отто, который до поступления на работу в "Правду" большую часть доходов получал от портретной съемки, поначалу соглашался: типажи на улице попадались совершенно разные и, независимо от описываемых качеств личности, сами их лица, по мнению иконографа, заслуживали запечатления.
Однако, как он выяснил в дальнейшем, на простой фотографии дело не заканчивалось: у людей была долгая память на все события, обещающие им хотя бы немножко известности, так что они ожидали, что их образ действительно появится в газете. Когда этого не происходило, они, полные праведного возмущения, являлись в редакцию и буквально требовали отчета о том, когда же это наконец произойдет. Отто неловко было доставлять подобные неудобства Уильяму и Сахариссе, так что от съемки настойчивых прохожих он тоже вскоре стал отказываться.

Отвадить любопытствующих обычно помогали длинные и пространные рассуждения о том, что он занимается усовершенствованием своего иконографа, сопровождающиеся избытком терминов - чем длиннее, тем лучше. Чужая работа - в отличие от чужих дел - уже не могла быть предметом интереса, и люди поспешно ретировались, бормоча о том, как ещё много им надо успеть за сегодня и как они уже опаздывают на следующую важную встречу.

Таким образом, когда замеченный им мужчина подошел, Отто был готов действовать по уже давно отработанной схеме и даже открыл рот, чтобы заверить, что ничего особенного в окрестностях не происходит... и снова закрыл, едва слышно щелкнув зубами.
- Отто фон Шрик, к фашим услугам, - рефлекторно отозвался он, хотя слова собеседника ясно указывали на уже состоявшееся знакомство.

Впрочем, о существовании и деятельности начальника Почтамта Отто был осведомлён весьма периферически и наблюдал его разве что издалека. Сахарисса сокрушалась, как сложно поймать этого человека для интервью и насколько сложнее - задержать его на месте достаточно долго, чтобы запечатлеть его светлый образ для газеты. Так что если иконограф и почтмейстер и видели друг друга раньше, то на слишком большом расстоянии для какого-либо значительного взаимодействия.

Теперь же, стоя напротив фон Липвига, Отто судорожно пытался сообразить, какие действия от него требуются. Пожалуй, протянуть руку для пожатия - самое традиционное и невинное из них, и очень удачно, что при этом можно чуть отвести за спину другую руку, всё ещё сжимающую готовые снимки. К своим личным "сокровищам" вампир относился с таким же пиететом, как не-такие-воображаемые-как-всем-бы-того-хотелось драконы - к золоту и драгоценностям, и мысль о том, чтобы показать их посторонним была в высшей степени крамольной. К счастью, коллеги никогда не настаивали, если он отказывался, так что он ожидал похожей реакции и от фон Липвига, когда ответил:
- Изфините, я не хотел пы покасывать - это не лутшие мои рапоты, опорутование ещё трепует настройки, та и свет сефотня не самый утащный тля улитщной съемки... - сожалеюще-смущенный вид, как Отто уже давно заметил, наиболее эффективно отвлекал людей от того факта, что они имеют дело с вампиром - то есть зловещим, смертельно опасным чудовищем - и превращают его в их глазах просто в очередную анк-морпокскую диковинку. Ну и, раз уж вампир смущается, значит, фотографии действительно настолько плохи, что на них лучше не смотреть.

+2

5

Мойст испытывал уважение к тем, кто смотрит прямо в глаза и не пытается кривить душой. Постепенно в мире их становилось меньше, а всё редкое - ценно, как любой вымирающий вид, даже будь он вытесненным к лучшему новым временем и нравами Анк-Морпоркского общества. Однако с профессиональной точки зрения Мойста забавляла при всей честности такого вида людей легкая хитрость в повадках оных, с которой многие пытались заговорить с ним - едва заметные жесты, что, они были уверены, пройдут мимо внимания собеседника. Одно абсолютно не исключало возможности другого. Как очаровательно! К несчастью для испытывающей свои навыки стороны, Мойст не слыл их "привычным тюрбаном напротив", не являлся и порядочным, тем более честным образом Почтамта, не был даже коренным жителем Анк-Морпорка, пусть и прижился в городе со скоростью, которую обыкновенно не ожидали от иностранцев. Липвиг не был чем-то "одним";  он имел множество лиц и выражений, отчего еще более недолюбливал желания окружающих его провести, даже самую малость. "Как негодно отнимать чужой хлеб" - шептал приглушенный голос жулика в душе, имея ввиду себя - и их. В его представлении эта "любительская игра" никак не могла закончиться положительно; какая досада, что в обществе большого города практически никто не желал идти на уступки. Они могли бы сохранить столько времени! Каждый - кто как мог - надеялся добиться личной выгоды и при этом не остаться в дураках. Мойст готов был признать за людьми право пытаться не являться дураками, особенно, с тех пор, как перестал считать своим интересом доказывать обратное, выходя чуточку более ловким и умелым, нежели жертвы его афер, но всему же есть мера. Липвиг честно пытался быть примерным горожанином, что бы это ни значило. Почтамт являл собой добросовестный пример криминального ума, пущенного в полезное для общества русло, но насколько это считалось "примерным" - Мойст не знал. В Анк-Морпорке все было "примерно": примерно шумно, но примерно же спокойно, около безобидно и около же опасно. Почтмейстер мог не являться человеком честных правил, однако он прекрасно знал, как подходить под слово "примерно", что невольно снимало с него и вопросы, и жалобы.

Мойст не желал излишних конфликтов и в любое другое время смирился бы  - чем черт не шутит, что могло привести к подобному ответу иконографа, да и имел ли он право возражать против нежелания показывать ему нечто, ни коим образом не должное являться его делом? К сожалению, сегодня был не тот случай, чтобы отступать с послушанием ведомой пастухом овцы. Мойст желал получить то, что ему по факту не принадлежало, и видел с неудовольствием, что вампир прячет руку с фотографиями. "Так никуда не годится". Движимый своими опасениями и загнанный в угол устаревшими привычками, Липвиг понимал, что ему не даст покоя обыкновенный уход, - он должен был знать наверняка, что его лицо не засветится на очередной новости, чего бы это не стоило. Возможно, по этой причине обыкновенно крепкое рукопожатие Почтмейстера вышло чересчур "дружеским" даже по меркам жителей Анк-Морпорка; едва ли не вцепившись в чужую ладонь и даже потянув ее немного на себя, Мойст резво встряхнул ею, даже не думая выпускать из тяжелой хватки. Мужчина все шире скалил белоснежную улыбку, будто рассчитывал, что она, если уж не загипнотизирует, то хотя бы поспособствует его делу. Липвиг знал - его лицо выглядит искренне, понимал, как играть радушие, но настойчивость всё же выбивалась из-под идеального образа чередой незначительных деталей: взгляд, задерживающийся слишком долго, чересчур цепкий приветственный жест, голос, звучащий предельно безобидно, но, между тем, протяжно и утвердительно. Мойст задавал вопрос, понимая, что тот уже не звучит, как вопрос, и с каждой секундой всё более походит на просьбу или вовсе требование.
- Конечно-конечно, вы совершенно правы. Я прекрасно понимаю, что желание не показывать ничего человеку с улицы более чем обоснованно, но все же, - Мойст прикрывает глаза, чуть приподнимаясь на мысках и нависая над камерой, словно в попытке хоть мельком взглянуть на скрытые от него снимки, - ... могу ли я посмотреть на них хотя бы мельком? Не извольте укорять за любопытство. Я ни в кой мере не разбираюсь в светотени, экспозиции и многом другом, что делает из меня никудышного критика искусства. Мне лишь хотелось видеть запечатленные образы в том виде, как они получились.
"Особенно собственный"

Мойст окидывает собеседника критичным взглядом, - то, что только успевает заметить - и искренне удивляется про себя, когда подмечает смущенный вид чужого лица. Ему приходилось встречать вампиров прежде, однако никогда за свою жизнь Липвиг не видел подобной эмоции на лице "детей ночи" - и, если быть совершенно откровенным, не пытался надолго задерживать на них взгляда во избежании возможных, пусть и слегка предвзято, сгоряча представленных ситуаций. "Достойная работа - ничего не скажешь" - отдает дань чужой игре Мойст. Обезоруживающе, как правда в чистом виде; люди, подобные Липвигу, слишком привыкли наблюдать ярость, недоумение, презрение и схожее, что подобное робкое сожаление, отчасти напоминавшее Мойсту первое столкновение со Стэнли Хоулером, вынуждало оступаться и отступать на шаг в растерянности. Для начала - выпустить ладонь из затянувшегося рукопожатия. Настойчивость также исчезала вместе с пониманием того, что в подобном положении дел лучше не упрямее, но осторожнее подходить к вопросу.

Слова о том, что свет на улице неподходящий, могли бы успокоить Мойста, которому дурные снимки сошли бы только на руку, однако чутье подсказывало - это лишь отговорка, чтобы их не показывать. Одна из заученных фраз для защиты дорогих сердцу поделок от растерзания толпы. "Как знакомо", - Мойст ощущает предательски совестливое сочувствие - "Как жаль, что я научен отнимать". Думать о возвращении к прошлому Липвигу не хотелось, особенно, к тому крайнему и наиболее мерзкому для него варианту прошлого, как открытая кража. Он никогда не был вор в черном пальто со множеством карманов, ибо находил это лишенным вкуса. Одно дело - осторожно класть в свой карман карандаши Стукпостука, и другое - забирать чужой труд, который уже невозможно будет заменить точно такой же фотографией. Мысли о вредительстве отнюдь не способствовали поддержанию образа, и Почтмейстер невольно осмотрелся, надеясь, что его взгляд отыщет иной выход из сложившейся ситуации. Подход необходимо было сменить раньше, чем его собеседник решит сменить невинное выражение лица на что-нибудь пострашнее. Не то, что Мойст не доверял черноленточникам, о которых был наслышан, но, когда в представлении не достает фактов и личного опыта - на передний план выступает Страх; та самая Вера с обратной стороны. Мойст знал, что эта встреча не может закончиться дурно, знал, что не останется лежать на асфальте истекающим кровью за свою назойливость; этого не должно произойти... однако могло, и даже самая небольшая вероятность пережить огонь, воду и виселицу, но оказаться убитым вампиром за то, что прошел мимо объектива не в то время, не в том месте, взывала к таким человеческим, исключительно подсознательным и простым до глупости инстинктам самосохранения, да так, что Мойсту приходилось подчиняться.

В конце концов, Липвиг пошел на то, от чего самому становилось противно. Он поступил, как серая масса. "Нужно выиграть время" - твердил он себе, - "Вернуться на шаг назад и увести разговор от этих снимков"
- Так значит... Здесь произошло что-нибудь примечательное? - "плохо, Мойст, очень плохо" - Или вы, как же это принято называть, "занимаетесь настройкой аппаратуры"?
"Еще хуже, Мойст, неужели ты теряешь хватку?"
- Может, вы захотите составить мне компанию? - наконец, пробормотал Почтмейстер, перекидывая пустую сумку на другое плечо с легким выдохом и улыбкой, от которой самому мужчине становилось не по себе, - Здесь неподалеку существует неплохой трактир, а мне всегда претило посещать его в одиночестве при свете дня.
"Неужели я взаправду верю, что это сработает?"

Отредактировано Moist von Lipwig (2018-12-22 14:27:39)

+2

6

У Мойста фон Липвига было, что называется, честное лицо. Отто не заострил на этом внимание, когда фотографировал его лавирующим среди толпы, но сейчас, глядя впритык, видел это ясно и чётко.
"Честное лицо" было тем словосочетанием, которое вампиру довольно часто доводилось слышать с самого начала работы в "Правде". "Но ведь он казался таким приличным человеком," - так обычно отзывались опрошенные журналистами свидетели о разнообразных преступниках, с которыми они столкнулись к своему (или чьему-нибудь другому - в этих случаях, обычно, люди куда охотнее делились впечатлениями) горю, - "у него было такое честное лицо". Поскольку вышеописанных "честных" людей Отто так же часто приходилось фотографировать, когда они оказывались за решеткой, со временем он понял, что дело здесь не только в поведении, но и действительно в чертах лица: определенная форма глаз и губ создавала у зрителя впечатление эдакой добродушной полуулыбки и ясного открытого взгляда, которые они подсознательно принимали за демонстрацию добрых намерений.

Ничего против честных лиц Отто не имел - сказать по правде, ему и самому было приятно на такие смотреть - и полученный опыт не заставил его автоматически искать в этих лицах подвоха. И, тем не менее, именно о честности лица он думал, пожимая собеседнику руку (хотя большая часть его мыслей была сосредоточена на том, чтобы помнить о несоизмеримости его силы с силой обычного человека - ведь если забыться, то легко было можно переломать все хрупкие кости пальцев и запястья, сжав и энергично встряхнув протянутую руку). Зато у Мойста такой проблемы явно не было, судя по его энтузиазму.

Отто мимолетно пожалел о том, что у него самого черт честности на лице не наблюдается (или, может, вампиры автоматически исключались из честных людей, несмотря на внешность), потому что собеседник ему явно не поверил.
Конечно, коллеги тоже не всегда ему верили, когда он говорил о браке при съемке или некачественной аппаратуре - это всегда было видно по слегка дергающимся уголкам их губ - но Уильям и Сахарисса никогда не настаивали на своём после отказа, признавая его право не делиться плодами трудов. Впрочем, у каждого из них были вещи, которыми они по тем или иным причинам не хотели делиться, а безобидные отговорки позволяли не задеть при отказе ничьих чувств. Отто не в праве был ожидать от постороннего человека такой же деликатности - но, с другой стороны, и на подобную настойчивость права у него тоже не было.

В Анк-Морпоке, конечно, многие люди вели себя несколько странно на взгляд "провинциального" вампира, и чаще всего эксцентричное поведение было разве что поводом сделать лишнюю пару снимков. Но сейчас, когда речь шла о снимках уже сделанных (а их, кстати, стоило убрать от греха подальше в сумку, пока фон Липвиг занят рассуждениями, и потом виновато вздернуть брови - мол, извините, я не дослушал, а теперь уже поздно что-то показывать, птичка улетела), надо было либо придумать более подходящую отговорку, либо - что вампир предпочел бы оставить на самый крайний случай - применить более грубый способ убеждения.

Следующие вопросы, однако, заставили поднять планку от "он мне не верит" до "он меня видит насквозь". Потому что кавычки на словах "настройка аппаратуры" были в голосе фон Липвига слышны обвиняюще четко... и тем неожиданнее было сразу после этого услышать приглашение посетить трактир - настолько неожиданно, что Отто замер и немигающе уставился на собеседника.

Скорее всего, такое вампирское поведение выглядело со стороны довольно враждебно, но на деле перед внутренним взором Отто в этот момент предстала Сахарисса, раздосадованно поджимающая губы. "Как, ты столкнулся с Почтмейстером и не принял его приглашения? Ты только подумай, какую возможность упустил!" - как будто бы говорил весь её светлый образ, который, как и его обладательницу, очень не хотелось разочаровывать.
Предположительно - и тут Отто мало на чем мог построить догадки, поскольку, несмотря на черную ленточку, мало кто из людей демонстрировал желание контактировать с ним в обстановке, отходящей от рамок профессиональности - фон Липвиг надеялся, что за кружкой какого-нибудь горячительного напитка сможет уговорить его всё-таки показать фотографии. Ведь вряд ли у Почтмейстера за ту пару минут, что он постоял рядом, мог появиться другой повод продолжить знакомство, верно?
И, в общем и целом, перспектива поделиться творчеством не была такой уж ужасной, особенно если за неё "заплатят" часом-другим совместного досуга. Отто не считал себя одиноким, но с некоторой долей восторженного пиетета относился к каждому новому знакомству - даже так неожиданно начавшемуся.

Он уже открыл было рот, чтобы принять приглашение, когда в спину ему ткнулось что-то, ощущавшееся довольно острым даже сквозь плотную ткань жилета, а на периферии зрения замаячил кончик арбалетного болта, направленный на фон Липвига.
- Добрый день, джентльмены,  - прогнусавило у него из-за плеча, - Гильдия Воров; официальное ограбление. Вы осведомлены о текущих тарифах или необходимо ознакомить вас с прайс-листом?

Отто вопросительно глянул на фон Липвига. Не то, чтобы он всерьёз опасался какого-то вора, но он не был уверен, имеет ли право защищаться при "официальном" ограблении, и не хотел необдуманными действиями поставить под сомнение собственное право находиться в Анк-Морпоке. Подумав, он поднял руки вверх - кажется, так положено было реагировать на угрозу жизни. Ещё немного подумав, он слегка улыбнулся самому себе: ну надо же, постепенно он всё больше и больше становится в городе "своим", знакомится с особенностями и традициями. Немного странно, конечно: он слышал, что ограбления происходят только в подворотнях... хотя, наверное, вход в подворотню, который он выбрал для места съемки, уже считался подконтрольной территорией.

+1

7

Любая, даже самая безумная идея, стоит того, чтобы попытаться. Любая, особенно самая без(д)умная идея, может быть обречена на провал, и корень проблемы порой вовсе не в том, что она была заведомо плоха. Успех складывается из незначительных по отдельности деталей, вместе создающих собой целостность задумки, и достаточно одного минуса в момент исполнения, чтобы испортить им множество плюсов. У многих людей на такое принято говорить "не сложилось", но что конкретно должно было сложиться - они не ведают и никогда не будут. Мойст понимал свои замыслы предельно ясно и не был человеком, кто любил полагаться на авось, но его жизнь складывалась таким образом, что он оказывался вынужден практически всегда оставлять малую вероятность на долю чистого случая. Удача нередко оказывалась на его стороне в самый подходящий, подчас решающий момент. Мойсту удавалось вырываться победителем на последнем шаге перед бездной, и мужчина не раз сам удивлялся, как подобное могло сойти ему с рук. Вера ли помогала тем, кто рискует, или его игра так забавляла "ангелов" - не было известно, но каждый успех не приближал Липвига к тому, чтобы верить, что полоса удачи окажется бесконечна и не оборвется вместе с его жизнью. Он не надеялся, что ему вновь удастся невозможное, но считал благородным делом попытаться, ведь претворять в жизнь заведомо возможное мог каждый.
Мойст часто утолял свое желание риска и азарта безумно бездумными идеями. Однако, ощутив на себе задержанный более удобного, немигающий, и, по ощущениям, пронзительный взгляд, Мойст успел пожалеть если не о всех, то о некоторых своих решениях сегодняшнего дня. В его голове заиграло ненавистное им "если бы", которое уже ничего не могло изменить, но продолжало терзать Почтмейстера своим существованием: "если бы" он выбрал другую улицу, "если бы" затерялся в толпе, "если бы" не позволил Грошу прогнать его прочь, а костюму - порваться. История не терпела сослагательного наклонения, а Мойст в свою очередь - мысли, которую так тяжело было контролировать. Чего нельзя было сказать о выражении лица, что становилось лишь приветливее обратно пропорционально тревоге на душе.

- "Это ведь нелепо", - и как ни странно осознавать - возможно. Было нечто в лице вампира, что Мойст не до конца мог понять, но позволяющее подумать, что этот субъект отличается от тех, кого Почтмейстеру приходилось видеть в родном Убервальде. Липвиг никогда открыто не боялся этот вид и не верил предрассудкам, существующим в народе наряду со множеством других, однако и не встречал настолько приветливо выглядящих вампиров; даже в момент, когда ему стоило бы бояться, Мойст начинал ловить себя на мысли, что опасения постепенно уходят. Он повидал в этой жизни много дурного, и он помнил, как выглядят убийцы и насильники. Отто Шрик мог выглядеть для Липвига чудно, удивительно и даже просто странно, однако у Мойста не хватило бы наглости назвать его "опасным" из-за одного только убервальдского акцента и чересчур долгих взглядов; природу пусть изучают любители, вампиров - охотники, если захотят, но Липвиг интересовался совершенно иной стороной медали. Он умел читать чужие эмоции, а общение с Адорой Добросерд помогло ему перестать ставить четкие границы между людьми и  гномами, обращаться к голему "Мистер"...  чем вампиры были хуже? Разве что этот конкретный создавал своей съемкой весьма неудачное для Мойста положение, но можно ли его упрекать? Сколько неудачных положений создавал сам Мойст одной только тренировкой на фальшивых алмазах - и не вспомнить. Тем более, если ему не изменяло чутье - согласие практически было дано, что означало продолжение белой полосы на еще один день. Идея засесть в трактире не казалась дурна, наоборот, подходила под естественный для жителя Анк-Морпорка выходной, и не было ничего ужасного в том, чтобы провести его с едва знакомым вампиром. Особенно, когда возможность забрать фотографии становилась так близка к реальности.

Как жаль, что триумф оказался преждевременным.
-...  Гильдия Воров; официальное ограбление...
Гильдия Воров? На одной из центральных подворотен, в середине дня, при дневном свете? Из всех дней, в которые они могли бы совершить кражу, эти двое предпочли именно сегодняшний? Из всех людей, на чьем имуществе можно было поживиться, они выбрали именно их?
"Самоубийцы" - искреннее поразился Мойст, и это чувство перебивало собой общее дурное впечатление о происходящем перед ним,  как если бы недавно ворчащий внутренний голос присвистнул с довольством, предвкушая исключительное и примечательное грядущее будущее. Воровать у него было, конечно же, глупостью, но красть у вампира? Какая бы у него ни была цвета лента, они взаправду готовы пойти на подобный риск, или в Гильдии Воров нынче существует наказание для провинившихся, звучащее "украсть так, чтобы потом не подняться"? Мойст не был уверен, что ему жаль этих несчастных, - в конце концов, они посмели надеяться, что могут так просто вмешаться в чужие дела ради, только подумайте, обыкновенной кражи, - но в некоторой степени их поведение вызывало отклик в душе, как обыкновенно происходит у умудренного опытом в конкретных делах взрослого, наблюдающего с улыбкой за тем, как ребенок произносит свои первые слова даже, если они звучали приблизительно, как "кошелек или жизнь". Стоило ли надеяться, что эти слова будут не последними? "Я никогда не был сторонником насилия" Мойст взглянул на иконографа и на сей раз даже не скрыл изумления во взгляде, что, как ему самому почудилось, будет легко спутать со скептицизмом. "В самом деле? Он им подыгрывает?" - что же сегодня за день такой! Мойст опускает взгляд на маячащий перед глазами арбалет. Близкое знакомство с данным видом оружия после встречи с Адорой Белль не исключало опасений быть им убитым, потому Мойст на всякий случай, пусть и нехотя, поднял вверх одну руку, второй продолжая придерживать почтовую сумку. Он честно пытался изобразить заинтересованность происходящим:
- И вам того же, - наконец, прозвучало в воздухе на высоком тоне. Как жаль, что в момент кражи обыкновенные жители города предпочитают от греха подальше обходить ее стороной, - Позвольте поинтересоваться, джентльмены, с каких пор Гильдия заинтересована в ограблениях среди бела дня?
Мойст не мог не заметить, что арбалет подвинулся ближе к нему.
- Ах, понимаю, молчите. Не знаю, как мой... - Почтмейстер еще раз взглянул на стоящего подле Отто, будто пытаясь восстановить в памяти его вид и подобрать более подходящее ко смыслу слово - ... приятель, но я с радостью бы ознакомился с нынешним прайс листом. В конце концов, единственное, что вы у нас украли до сих пор - это наше время.
На еще один угрожающий взмах Липвиг не отреагировал сразу, с улыбкой опуская руку, чтобы не держать ее вверху, ибо ощущение нелепости сего действа не покидало его:
- Джентльмены! Не шутите с острыми предметами. При мне лишь почтовая сумка, совершенно пустая, и, к тому же, относящаяся к городскому имуществу. Я убежден, что вы не хотели бы грабить Почтамт, - интонационно подчеркнув последнее слово, мужчина заметил с удовлетворением, что воры тотчас переглянулись, и в их взглядах было видно сомнение, - Конечно, у меня еще найдется пара-тройка монет, но разве таких предприимчивых воров, как вы, господа, может заинтересовать подобная мелочь?
- Ты вообще кто такой? - вдруг раздался раздраженный визг второго преступника, неуклюже наставившего на Мойста впритык к его груди свой арбалет; на человека, который от подобного вопроса лишь шире улыбнулся, готовый чуть не потешить воров поклоном, если бы только острие арбалетного болта не столь в открытую грозилось пронзить ему легкое.
- Главный Почтмейстер фон Липвиг, к вашим услугам - прозвучала мгновенно заученная фраза, в которой, однако же, крылась гордость.
Повторно брошенный друг другу взгляд воров наводил на мысль, что Мойст добился своего:
- Знаем. Слыхали. А где тогда твоя хваленая шляпа? И костюм золотой, Мистер Липстик? - давит из себя всё тот же явно не обремененный, по мнению Липвига, умом воришка, вынуждая уязвленного собеседника невольно вздохнуть. "Да что же это?"
- Не могли бы вы немного поторопиться, господа? - напоминает мужчина в несколько расстроенных чувствах, протягивая ворам на осмотр сумку и попутно взглянув на иконографа с легким удивлением, в котором между строк читалось "и вот этим людям вы решили подыграть?"

Мойст прекрасно понимал, что у него нечего было отнимать, и всё же тревога не покидала его, - собственное чутье мошенника всеми силами било тревогу, однако Почтмейстер не мог найти для этого причин, - вернее, не находил до тех пор, пока один из воров не рявкнул с жадным энтузиазмом, обращаясь к замершему Липвигу:
- Эй, а что это у твоего "приятеля" в руке?
- В руке? Не понимаю вас. Если мне не изменяет память, там не было ничего кроме... - улыбка мгновенно исчезла с лица Мойста, - ... кроме...
"Нет. Нет, нет. Нет! Вы же не посмеете... Только посмейте!"

Отредактировано Moist von Lipwig (2018-12-24 11:14:33)

+2

8

При описании вампиров едва ли хоть один автор будет использовать слово "незаметный". Вампирам приписывалось многое; чаще всего в ход шли "сверхъестественная грация", "убийственное очарование" и "завораживающая притягательность", потом обычно вспоминали и про "ауру смертельной опасности", но все соглашались с тем, что встреча с вампиром надолго отложится в памяти (если, конечно, останется сама способность хоть что-то вспоминать).

Так что Отто было крайне непривычно осознавать, что всё внимание джентльменов из Гильдии Воров полностью сосредоточилось на его спутнике, а сам Отто воспринимался чуть более, чем декорацией в разворачивающемся спектакле. Вампир допускал, что со спины видовую принадлежность определить затруднительно, а свою черную ленточку он последнее время использовал, чтобы подвязывать рукав, вечно норовивший сползти на пальцы в самый неподходящий момент, так что она тоже плохо подходила на роль индикатора. Коллеги, разумеется, давно уже не обращали внимания на физиологические особенности своего иконографа, а пристававшие к нему прохожие считали, что пресловутые они не позволили бы неблагонадежным личностям заниматься таким ответственным делом, как освещение новостей - и в результате, хоть его никто и не боялся, происходило это не по незнанию, а из-за уверенности в своей безопасности.

Но воры, кажется, действительно просто не представляли, с кем связались, и во многом этому способствовал господин фон Липвиг, с первых слов захвативший ведущую роль в диалоге (что было особенно необычно с учетом того, в чьих руках было оружие - самое очевидное из преимуществ). Почтмейстер вёл себя так, будто ситуация представляет для него не больше опасности, чем для самого Отто, а грабители - не более, чем досадное и легко устранимое препятствие на пути к продолжению интересного дня. Он улыбался вызывающе благодушно и даже собственноручно отдал свою сумку для "инспекции", попутно представляясь и предлагая от щедрот душевных поделиться последними медяками.
Отто невольно залюбовался им, как любовался недавно через объектив иконографа. Такая непринуждённая самоуверенность на выразительном лице была великолепным контрапунктом к раздраженной нервозности грабителей; вампир жалел лишь о том, что не может сейчас запечатлеть эту сцену. Хотя... иконограф всё ещё стоял на треноге, никем пока не потревоженный, а отсутствие вспышки делало съемку совершенно незаметной, и Отто, воспользовавшись тем, что люди увлечены друг другом, нажал на кнопку - быстрее, чем мог бы уследить человеческий глаз.

К сожалению, долго радоваться своей находчивости Отто не удалось. Его подвело любопытство: очень уж хотелось узнать, получился ли кадр, так что когда из иконографа выскользнула карточка, он поспешил её подхватить. Это, видимо, наконец-то напомнило по крайней мере одному из участников ограбления, что жертв на самом деле двое. Впрочем, вампира больше смутило не вернувшееся к его скромной персоне внимание, а то обеспокоенное выражение, которое сменило уверенность на лице фон Липвига.
Память тому, конечно, не изменяла - в прошлый раз, когда он на неё смотрел, в руке Отто была целая стопка фотографий (ныне благодаря чужому невниманию и вампирским рефлексам покоящаяся в глубинах сумки), а теперь там была всего одна, но вряд ли простой факт уменьшения количества карточек мог кого-то расстроить. Отто невольно вспомнилось, что их с Почтмейстером встреча как раз и началась с этих фотографий, к которым он проявил неожиданный интерес...

Тем временем всё ещё жаждущий наживы вор потянулся своими загребущими руками к изображению, которое даже сам Отто ещё не успел рассмотреть, и вампир решил, что традиции традициями, но на святое он покуситься не даст. Резко развернувшись (и заодно выхватив у второго вора арбалет, которым он постоянно тыкал в фон Липвига), Отто оглядел "нападающих". Их бы он тоже не отказался пару раз сфотографировать - вышел бы прекрасный этюд контрастов; но хоть вампир и был натурой увлечённой, определенное чувство уместности (которого, судя по словам фон Липвига, были лишены бандиты) у него наличествовало, так что с предложением поработать моделями он решил повременить. Кроме того, были велики шансы, что после сегодняшней встречи эти двое окажутся - хотя бы ненадолго - в камерах Стражи, где уже можно будет поработать с ними не торопясь, и даже со вспышкой.

- Происфедения искусства песценны, - заявил он, улыбаясь. - Што в танном случае осначает полное отсутствие их материальной ценности.
В сущности, было совершенно не важно, что именно говорить. Акцент плюс широкая и немного клыкастая улыбка плюс иконограф плюс наконец-то проснувшееся умение выстраивать логические цепочки наконец-то донесли до грабителей новости о личности жертвы ограбления. Оба вора синхронно попятились - и, похоже, сделали это до того, как их мозг успел отдать телу соответствующие инструкции.
- Што ше фы? - радостно продолжил Отто. - Мне дейстфительно отшень интересно оснакомиться с фашими расценками.
- М-мы, пожалуй, пришлем вам их в редакцию, - с куда меньшим энтузиазмом, чем раньше, промямлил более щуплый из воров, но Отто дальше слушал не очень внимательно, потому что его взгляд упал на последний снимок и сознание привычно отфильтровало всё менее интересное.

Ракурс оказался неожиданно удачным: иконограф захватил не только лицо фон Липвига крупным планом, но и - самым краешком - самого Отто. Это было совершенно необычное ощущение - осознавать себя одновременно и наблюдателем, и участником картины, и он с удовольствием бы проникался им и дальше, но, наверное, стоило вначале поставить точку в странном ограблении.
Вампир с сожалением опустил руку с карточкой в сумку, собираясь присовокупить её к уже имеющейся стопке. Стопка, правда, не спешила обнаруживаться, но, помятуя о том, как долго он недавно искал в этой же сумке баночки с краской, Отто не сильно переживал о пропаже.

+2

9

Мойст нередко убеждал себя, что способен сдержать любую эмоцию, некстати к нему подступившую. В быту мошенника открыто выражать каждую мелочь было сопряжено с опасностями, и потому всякое лишнее движение и состояние следовало оставлять под контролем. Лицо Мойста было на деле недостаточно честно, чтобы выдавать своего обладателя в момент "невинной лжи", и многие подчас не замечали, как злится и негодует этот человек. К несчастью, Мойст умел быть эмоционален, и его горячий нрав иногда пробивался сквозь маску, в худшем случае разбивая ее вдребезги и разливаясь чередой красноречивых и громких проклятий, о негодование в которых, казалось, можно было обжечься. Липвиг был осведомлен о подобной своей особенности, как и о том, что умел быстро успокаиваться, но одно дело - сорваться в кругу коллег с Почтамта, и совсем другое - перед лицами, которым следовало наблюдать подобную сцену в последнюю очередь. И Мойст сдержался: слегка наморщил нос, чуть свел брови ближе к переносице и до боли прикусил нижнюю губу. Он затих, наблюдая во все глаза открывшуюся ему картину, тогда как разъяренная душа сорвалась с цепи и теперь, как казалось самому Почтмейстеру, металась по его грудной клетке, раскаляя ее изнутри и отдавая пульсацией в виски. Нервы напряженно тянули на себя, стараясь сломать последние барьеры, но Мойст продолжал их игнорировать - назойливые мысли, что не давали покоя. Двое воров, как капля в море неурядиц, и не одними снимками в этом самом "море" создавалась общая усталость, перевешивающая чашу терпения. Порванный костюм и отсутствующая шляпа, погоня за марками, - всё наслаивалось одно на другое. Мойст тихо и сипло выдыхает.
"Да что же ты творишь?" - отчаялся он, наблюдая единственную фотографию в ладони иконографа, - "Это будет мой крах, если подобную вещь заберет Гильдия Воров!"

Мойст умел быть эмоционален, однако попросту не успел дойти до бессильной злобы. Мужчина застыл в пространстве недвижной статуей, чье выражение лица мгновенно потеряло былое удержание гнева и отразило изумление, а затем - благодарность. Похоже, несчастные воры всё-таки достигли той грани, о существовании которой даже не знали, и теперь в спешке осознавали происходящее, верно, напрягая все доступные им извилины. Если они испытали животный ужас, выдаваемый их спешным отступлением на шаг, то Мойст ощутил если не восхищение, то определенную долю уважения к чужой сноровке и силе. Арбалет был отнят, словно игрушка у младенца, - столь спокойно и естественно, будто весит не более гусиного пера. Мойст потянулся к своей груди, на всякий случай проверяя ее целость и отсутствие дыр. "Уф" - сказал внутренний мошенник, возвращая на лицо улыбку. Одним беспокойством стало меньше. Липвиг бы солгал, если не посчитал это зрелище достойным потраченных сил: опытные преступники перед его глазами за секунды теряли всякий контроль над ситуацией, - испуганные, шокированные и робеющие. Вдруг осознавшие свой просчет, они резко перестали казаться хозяевами на своей подконтрольной точке. 
"Много же вам потребовалось времени, чтобы заметить слона в комнате", - заметил Мойст мысленно с едва видимой ухмылкой, сменившей обыкновенную улыбку, - "И это нынче называют профессиональным воровством? Абсолютное отсутствие стиля, невнимательность. Гильдии определенно стоит о многом задуматься"
- Мы забираем ваши деньги, - Почтмейстер оборачивается на источник шума и с легким недоумением смотрит на подошедшего к нему безоружного вора, в чьем выражении лица неожиданно появились неуклюжие попытки тактичного поведения. Мойст едва не засмеялся, когда осознал, что несчастный осведомляет его о своих действиях намеренно не для того, чтобы поставить перед фактом или запугать, но буквально спрашивает его одобрения на кражу.
- Забирайте, господа, на здоровье, - соглашается мужчина, протягивая, однако же, руку вперед, - Могу я получить свою сумку назад?
Когда почтовая собственность оказалась благополучно возвращена на плечо Липвига, воры украдкой переглянулись между собой. Мойст невольно напрягся, наблюдая эту сцену под иным углом. Небрежное их отношение к полученным монетам не могло пройти мимо его внимания. Обыкновенному зрителю могло бы показаться, что ничего не произошло, но один единственный осторожный жест, что подал второй вор, стоявший рядом с аппаратурой для съемки, был замечен тем, кто знал правила этой игры. Мойст распознал во взмахе и взглядах сигнал, буквально говоривший без слов "дело сделано, пора убираться". И в самом деле, оба вора, взглянув сначала на Отто, а затем на самого Мойста, выдавили из себя неискренние, но достаточно порядочные прощальные слова, которые Почтмейстер не расслышал, и спешно скрылись в подворотне, откуда не так давно появились. Единственное, что осталось на их месте - это обороненная одним из преступников черная перчатка и отнятый арбалет.

"Как странно. Ведь им не был отдан снимок. Что же такого ценного они могли украсть -"
Мойст резко хлопает себя по карманам, издает горький вой, затем спешно подхватывает упавшую перчатку и ураганом несется к Отто, теперь уже не скрывая ни одной из эмоций, что вдруг, как по щелчку, просочились сквозь привычную маску спокойного радушия, забирая с собой и спокойствие, и радушие единовременно. Мойст в мгновении подскакивает к работнику "Правды", хватает его за плечо и встряхивает, восклицая с болезненным осознанием всего ужаса того, что могло произойти:
- Открывайте свою сумку! Немедленно! - мужчина отступает на шаг и бегло озирается по сторонам, пытаясь понять, в каком направлении только что исчезли грабители. Уж что-что, а сбегать эти двое были научены, и страх перед вампиром лишь дал им прибавку к скорости, - Нельзя терять ни секунды. Проверьте, все ли вещи на месте. Эти негодяи всё же вас обокрали!
"Конечно же, они не могли так быстро согласиться на обыкновенные монеты. Как же я мог им позволить уйти?"

+1

10

Отто не мог не восхититься преданностью воров выбранной стезе: было очевидно, что они напуганы и глубоко сожалеют о своем решении в недобрый час выбрать жертвой безобидного вампира, но всё же они героически продолжали начатое (хоть и не делали больше попыток добраться до зажатой в пальцах Отто фотографии, что значительно увеличивало их шансы пережить эту встречу со всем набором необходимых частей тела). Похоже, фон Липвиг тоже оказался впечатлён их профессионализмом - такой вывод напрашивался в связи с тем, что деньги всё-таки перекочевали в карманы грабителей. А ведь Почтмейстер мог с тем же успехом - и так же благодушно улыбаясь - намекнуть, что его приятель не желает заходить дальше ознакомления с прайс-листом, и вообще, ему уже хватит впечатлений на сегодняшний день, а то ведь он и сорваться может от перевозбуждения.

Отто запоздало показалось несколько странным, что деньги в итоге забрали только у фон Липвига, хотя грабить вроде бы собирались обоих. Или даже, скорее всего, только его одного - ведь именно он стоял почти в подворотне, а официальное ограбление вряд ли было спонтанным. Но, наверное, для полного понимания местного колорита недостаточно было несколько месяцев провести в Анк-Морпоке. Интересно, - подумалось Отто дальше, - заслуживает ли произошедшее хоть небольшой заметки в "Правде"? Что-нибудь в духе "осмелевшие воры...", нет, так выражаться, скорее всего, неполиткорректно... "осмелевшие члены Гильдии Воров рискнули испытать свои силы и продемонстрировать мастерство посреди бела дня на одной из главных улиц города". Отто мотнул головой, отгоняя воображаемую статью: вряд ли банальное ограбление, даже с участием представителя редакции, будет интересно читателям. А если выводить из этого какие-то глобальные заключения, вроде того, что Гильдия Воров распоясалась не в меру или что "качество обслуживания" у её членов хромает на обе ноги, то хоть это и вызовет положительный отклик обывателей, но точно не понравятся самой Гильдии, а оттуда недалеко и до Ветинари, который тоже вряд ли одобрит попытку подорвать отлаженную систему. Так что придется Отто довольствоваться лишь осознанием того факта, что поучаствовал в традиционном для города событии, и никто при этом не пострадал.

Однако, как оказалось, история далека от завершения. Отто только ещё собирался обратиться к фон Липвигу с вопросом о том, в силе ли её его приглашение посетить трактир, а тот уже едва ли не сверхъестественно быстро оказался рядом с настойчивым требованием проверить содержимое сумки. При этом Почтмейстер, в отличие от воров, явно не испытывал ни капли страха перед вампиром, иначе вряд ли он решился бы так самоуверенно трясти его за плечо.

- Хорошо, хорошо, не нато так нервничать, - пробормотал Отто, в котором восхищение безрассудством боролось с легким беспокойством о причинах, которые могли подобное безрассудство породить. Чтобы фон Липвигу было, чем занять руки, он сунул ему трофейный арбалет, а сам занялся затребованными раскопками. - Tuk kopeleta! - высказал он сомнения в легитимности происхождения воров, когда убедился, что стопка любовно отснятых фотографий не затерялась в глубинах сумки, а совершенно оттуда исчезла.
Все снисходительно-добрососедские мысли о Гильдии Воров мгновенно улетучились, и пестуемые Лигой Трезвости внутренние запреты грозили последовать той же дорогой. Да как они посмели?! Догнать! Отобрать! И для закрепления успеха оторвать то, чем воровали, чтобы впредь неповадно было!

Быть может, Отто действительно бросился бы в погоню, поддавшись инстинктам, но самоконтроль, развивать который в последние месяцы у него было куда больше поводов, чем раньше, всё-таки дал о себе знать, а после подключилось и природное любопытство, заставившее задержаться на месте. Ему было понятно, почему он сам так переживает о пропаже, но отчего беспокоится фон Липвиг? А если вспомнить, то беспокоиться он начал куда раньше, чем случилось ограбление...
- Фы знаете, потщему они сапрали фотографии, - это было скорее утверждение, чем вопрос, но Отто совершенно точно хотел получить на него ответ.

+1

11

Убервальдское ругательство - как удар под дых. Понимание того, что опасения подтвердились, резко выбило воздух из легких, и Липвиг прижал к груди ладонью крепче насильно врученный в руки арбалет, который однако же был принят без оговорок. Тревоги не находили себе выхода. "Proklet" - добавил Мойст мысленно, наблюдая за тем, как сменяются эмоции на лице вампира, верно совпадающие с его собственными. "Они так легко не уйдут после содеянного", - говорило само за себя, но как же много драгоценных секунд они потратили на то, чтобы задаваться лишними вопросами. Мойст сипло вздыхает и сдерживает чужой взгляд, смотря в ответ внимательно, слегка беспокойно, но решительно, как породистый липвигзер, заметивший тень уходящей добычи; зацикленный, упрямый взор, горящий живым пламенем. "Это не вопрос", - догадывается Липвиг, веря, что не желает давать объяснений о важности снимков для него, не может, не способен... не сейчас. Однако он собирается и произносит ясно и убежденно в своих словах, надеясь, что они отложат данный разговор до ближайшего будущего, которое Мойст начинал мечтать увидеть в любой из городских таверн:
- Я знаю только, что хочу их вернуть!

В "Правде" подозревали или, вернее сказать, уже давно догадывались, что Мойст за человек, и сам мужчина это видел столь же ясно, как собственное отражение в зеркале. О его прошлом задавали вопросы при любом удобном случае, часто ставили под сомнение честность заверений, иной раз просто не позволяли ответить очередной ложью, но у журналистов не было возможности ничего доказать; ни у них, ни у кого бы то ни было другого. Мойста нередко поражало, как он ловко и практически без потерь до сих пор уходил от тени собственных поступков, только надолго ли задержался успех? Ему не хотелось снова ощутить петли на шее; не теперь, когда смерть вдруг стала непростительно легким решением проблем, не когда мошеннику взаправду нашлось, что терять, кроме самого физического существования. Жизнь заиграла новыми красками цвета позолоты, и не для него одного в том находилась польза; впервые Липвиг был нужен окружающим - как Почтмейстер, способный продавать народу чудеса, будто судьба волей ангелов позволила сделать шаг назад, чтобы показать одной заблудшей в тумане душе верный путь - своего рода, второй шанс, который Мойст не желал терять. И он был готов идти за ворами, крадущими его спокойную жизнь. Однако Мойст не пошел, но побежал - стремглав ринулся прямо в подворотню, слыша, как вьется на ветру платок на шее и стучит по одиноким камням обувь. Оживленная улица осталась за спиной, и холодом встретил недружелюбный путь, - тот, что по праву можно было считать значительным расстоянием со множеством лазов и проходов. Неудивительно облюбованная ворами, подворотня источала ауру опасности и постоянного чужого присутствия, даже будучи пустой на первый взгляд. Мойст не пробежал и десятка метров.

‘Schlat!' Мужчина резко затормозил, словно прямо у него над ухом зазвучал кряхтящий голос старика Липвига, призывающего псов остановиться. Он знал эти команды все как один, оживающие в нем вместе с воспоминаниями детства. Кто бы мог подумать, как сильно способен окунуть в прошлое один чужой, но такой знакомый убервальдский акцент. Его рассудок, наконец взявший контроль над эмоциями, велел также задержаться и подумать, пусть и запоздало. Бежать сломя голову, не разбирая дороги, было бессмысленно. Мойст боялся представить, на какой невиданной прежде скорости двое воров должны были спасаться с места кражи, зная, что их могут вычислить? Что по их бесчестные мясные туши пойдет не только Главный Почтмейстер, роль которого во всем представлении могла бы показаться неочевидна, но и иконограф "Правды", на секунду,  уже не совсем человек, а все нечеловеческое, как известно, часто либо сильнее и быстрее, либо обладает прекрасным слухом, обонянием и способностями, с которыми тяжело тягаться. Мойст знал, что они побегут скрываться и, если не глупы - на свету. За ними преимущество знания каждой рытвины на родном участке. Найти их будет нельзя, если только сами не покажутся, но стали ли бы? Мойст устало оглянулся по сторонам, чувствуя, как его одолевает ощущение ярости, безысходности, отчаяния. "Да они же могут быть где угодно!" Почтмейстер нахмурил брови и с усилием прогнал сомнения прочь. Он попадал прежде в более дурные ситуации, и чтобы позволить уйти теперь каким-то воришкам из Гильдии? С его фотографиями? Или, вернее было бы сказать, с фотографиями с ним.

- "Уже считаешь их своими? Что отличает тебя от обычного вора?" - он не любил забирать тайком, не терпел насилия, но разнило ли это его достаточно сильно? Ведь Мойст - честный и порядочный государственный служащий - на самом деле, имел, в сущности, похожие повадки. Липвиг противился подобным угрызениям совести, но новый, еще совсем свежий и неокрепший голос в душе продолжал давить на него, напоминая, с какой целью он сам предлагал Отто Шрику составить ему компанию. Чтобы доставить радость? Чтобы проявить дружелюбие и стать теми приятелями, которыми Мойст их обозвал при грабителях? Нет. Просто, чтобы украсть. Лишь несколько иначе, но его прайс лист был только хуже. Много хуже, чем могла предложить Гильдия Воров... потому что он воровал с улыбкой, незаметно и утвердительно, будто пара часов попойки могла компенсировать потерю собственного труда. Мойст не понимал фотографии, но мог представить ее ценность не как эстет, но как человек, которому довелось узнать, что значит "ценно". Таким вещам, подобно знакомым Липвигу письмам, оказывалось свойственно приобретать особую силу, когда в них вкладывали труд и эмоции, уважение и наслаждение от занятий любимым делом. 

"Важно ли это теперь, вор я или нет? Иконографий уже нет!"
Мойст поморщился и помял в ладони найденную перчатку, которую до сих пор держал. Найти воришек будет практически невозможно. Когда грабителям открыто любое направление, помогла бы разве что Стража с их "секретными" вервольфами и... Мойст практически до боли сдавил ткань в руке, с прояснившимся взглядом оборачиваясь назад. Он вновь подтянул к себе перчатку, и на него потянуло стойким запахом чужого страха, сквозь капли пота, пропитывающие внутреннюю подкладку. Страх делает уязвимым... и выводит на след. Липвиг отступает обратно, чтобы только вернуться к вампиру. Мойст протянул Отто на вытянутой руке свою старую находку, слегка подбрасывая ее в воздух, как человек, чья обремененность мгновенно улетучилась:
- Теперь ваш черед, - воскликнул Мойст с настолько радушной улыбкой, какую только мог найти в себе силы изобразить повторно, - Когда-нибудь приходилось идти по следу? Можете быть уверены, что, если захотите однажды сменить род деятельности, подобный опыт станет как нельзя кстати для поступления в Стражу. Я слышал, у вас от природы хороши задатки. Не как у вервольфоф, конечно, но вне всякого сомнения лучше, чем мои.
Мойст понимал, что выглядит максимально моляще и, верно, до ужаса глупо, надеясь, что ему за это не оторвут какой-нибудь части тела (как, например, дурной язык), однако Липвиг готов был рискнуть, потому что из рисковых поступков состояла вся его жизнь, и Почтмейстер не желал представлять, где мог бы оказаться, считай недостойным пробовать убеждать окружающих даже в самых безвыходных идеях. Порой стоило только поверить:
- Или у вас есть другой способ, как их найти? - мужчина оглядывается с тревогой и качает головой, - Я боюсь, что вскоре преследование станет бесполезно, если не предпринять хоть что-нибудь.

Отредактировано Moist von Lipwig (2018-12-30 18:39:40)

+1

12

Даже если бы Отто позволил своим инстинктам взять верх, он всё равно не бросился бы, очертя голову, в погоню за ворами. Вампиры не преследовали свою добычу - по крайней мере не в том варварском смысле, который использовали, например, оборотни - они не опускались до беготни и угрожающего воя в спину, и уж тем более не позволяли жертвам навязывать себе условия преследования. Нет, вампиры предпочитали исподволь доводить жертву до того состояния, в котором каждый шорох, каждая слегка дрогнувшая тень, каждое дуновение ветерка казалось новым признаком приближения неминуемой гибели, и редко когда приходилось долго дожидаться момента, когда сдаться на милость хищника оказывалось легче, чем терпеть постоянный ужас.
Это было так невероятно просто, что с возрастом многие вампиры начинали изобретать себе правила, которые давали бы жертвам более-менее существенные шансы отвоевать свою жизнь.

В некотором смысле, Отто тоже изобрел себе правило и звучало оно довольно тривиально: "притворись, что ты - не вампир". Хотя точнее было бы сказать, что это правило он позаимствовал, примкнув к Лиге Трезвости, и следовал ему преимущественно из-за того, что ему раньше не доводилось попадать в ситуацию, где хотелось бы его нарушить. В конце концов, занятие иконографикой было едва ли не самым безобидным из того, чем мог заняться вампир в Анк-Морпоке, и даже от тех опасностей, которые поджидали журналиста "Правды", чаще защищало умение складно говорить, угроза прибытия Стражи или просто само наличие вампира поблизости - без применения особых вампирских навыков.
Отто честно следовал заветам Лиги Трезвости отнюдь не из любви к людскому роду. В его воображении - воображении хищника, способного с легкостью выстроить любые возможные пути бегства своей жертвы - четко и ясно выстраивалась цепочка, приводившая от маленьких поблажек самому себе к мысли о собственном превосходстве (не то, чтобы в корне ложной, но крайне неодобряемой простыми людьми) и далее - к неизбежному торжеству количества над качеством, выражающемуся в выдворении из города и возвращении в родные пенаты, где никто не воспринимал его увлечение фотографией всерьёз. А поскольку иконограф в действительности не был для Отто просто средством сублимации, а предварял отказ от крови и был его первопричиной, такой исход был для него кардинально неприемлем.

Все эти соображения крутились на задворках сознания, пока Отто быстрыми отработанными движениями складывал треножник и закидывал его за спину. Упаковывать иконограф он, ещё немного подумав, не стал, потому что - в который уже раз за этот час - засмотрелся на смену выражений лица своего спутника. Они были так мимолётны, что неопытный наблюдатель не заметил бы их вовсе; более опытный, скорее всего, задумался бы над тем, что же значат эти на долю мгновения проскальзывающие страх, отчаяние и решимость, которые тут же прикрывались широкой дружелюбной улыбкой. Отто, хотя он, конечно, тоже не стал бы отрицать подобной заинтересованности, всё же куда больше привлекал сам процесс - руки его так и чесались выхватить иконограф и ловить-ловить-ловить эти мгновения, получить на руки свидетельства того, что едва успевал замечать глаз. Пожалуй, сейчас он бы от всего сердца согласился с досадой Сахариссы на то, что господину Почтмейстеру "религия не позволяет" фотографироваться крупным планом (выразительные кавычки на слове религия, которыми сопровождалось её возмущение, не дали Отто ни на секунду поверить, что дело действительно имеет сакральные корни).

Догонять объект своего интереса вампиру не пришлось - фон Липвиг не слишком углубился в подворотню, прежде чем осознать, что выследить воров ему не под силу. А вот последовавшее за этим прозрением предложение, хоть говорящий этого и не осознавал, звучало довольно-таки оскорбительно, причем как для вампиров в целом, так и для черноленточников в частности - особенно в плане сравнения с оборотнями.
Отто выразительно приподнял брови, переводя взгляд с перчатки на ясные глаза держащего её человека.
- Фы, я натеюсь, не ошидаете, што я кого-то пуду фынюхивать?
К счастью для всех участников - даже тех, которых пока не было на сцене - Отто уже привык к бестактности по незнанию, которую зачастую демонстрировали окружающие его люди, и она вызывала скорее умиление, чем ожидаемое раздражение.
Вынужденное ожидание и ощущение безнадёжно ускользающих возможностей, которое явно испытывал фон Липвиг, хоть и неплохо это скрывал, уже было для него достаточным наказанием. А вот чего он не осознавал, так это того, что переживать ему абсолютно не о чем и торопиться - совершенно некуда. Отто не нужна была никакая перчатка, чтобы взять след: воры испугались его - не абстрактно опасались, а испытывали ясно оформленный страх перед одним конкретным вампиром - а значит, сами того не понимая, уже были в его власти. Отто мог теперь найти их в любой момент и в любом месте; да что там, если бы он захотел, воры сами пришли бы к нему на зов, и не только вернули бы украденное, но и покорно подставили бы шеи во искупление своего преступления.

Отто качнул головой, отгоняя соблазнительное видение. Нарушь слишком много правил - и это обязательно заметит кто-то из соратников-черноленточников, и тогда проблем не оберёшься. Лучше обойтись без "зова", достаточно пройти по следу страха и попросить вернуть украденное - ведь непорядочно тащить что-то из сумки, когда с ними уже рассчитались честь по чести!
Однако прежде чем свернуть в едва заметный проулок, в который тянулся след, Отто не мог не предпринять (лишь отчасти продиктованную благородством) попытку оградить от поджидающих на пути опасностей беззащитного человека.
- Я тумаю, фам не стоит меня сопрофошдать, - исполненным благоразумия тоном заявил он, - сомнефаюсь, что форы остались пезорушны, и неисфестно, как они фоспримут погоню.
Эти слова он сопроводил собственной версией добродушной улыбки. Собственно, улыбка была совершенно искренне добродушной, поскольку за осознанием того, что воры никуда не денутся, ушла большая часть вспыхнувшего гнева. Но человек проницательный - а Отто не сомневался, что фон Липвиг относился именно к таким - едва ли упустил бы легкую нотку мстительного удовлетворения. Не думайте, будто я забыл, что на мой вопрос вы так и не ответили, - говорила эта улыбка. И Отто с жадностью вглядывался в лицо собеседника, ожидая новой возможности поймать мгновенную смену выражений его лица.

+1

13

"Ты ведь не думал, что всё будет так просто, не правда ли?
Думал... ошибся"

После "исчезновения" Ричера и возобновления доставок без необходимости постоянной конкуренции с семафорами жизнь на Почтамте стала слишком проста; она не угрожала ровным счетом ничем кроме высокой вероятности помереть от скуки, засиживаясь до ночи за проверкой чужого правописания и заполнением бланков, похожих один на другой. Конечно, нельзя сказать, что работа на Почте уже была отлажена, отнюдь, инциденты не были редкостью и даже привносили в общую рутину некоторую изюминку, однако Мойст мог бы смело сказать, что засиделся в душном кабинете; забыл о том, какова бывает жизнь на обыкновенной Анк-Морпоркской улице, и чем может удивить день, если хотя бы попытаться выйти из зоны комфорта. Мойст только начинал терять максимальную собранность и концентрацию, убежденный в ее совершенной ненадобности, как вдруг жизнь решила ударить его свежим молотом по уже сбитой наковальне. И, если и существовали в этом плоском мире крепкие молоты, большинство происходило родом из Убервальда.
Липвигу оставалось лишь подавлять смятение, когда он заметил то выражение, которым его одаривает собеседник - слишком красноречивое и предельно простое, чтобы спутать его с чем-либо. Мужчина невольно опускает ладонь, понимая, что допустил крайне досадный промах, ставший не меньшим огорчением в сравнении с украденными фотографиями. Для жулика, привыкшего бежать, Мойст ощущал особое недовольство, когда оступался, однако он не был бы собой, если бы к нему вскоре не пришло сдержанное безразличие, помогающее думать ровнее и управлять собой лучше.

"Неужели?"
Мойст, наконец, издал короткое, понимающее "гм" в ответ на чужой вопрос, спешно пряча перчатку в зажатый кулак. Говоря правду, именно это он и ожидал, но между ним и многими другими людьми Анк-Морпорка была одна любопытная разница, - Липвиг умел подстраиваться под ситуацию и соглашаться с обстоятельствами быстро и примерно, если замечал, что оплошал из-за собственной эмоциональности; если знал, что еще может выплыть к поверхности, не пойдя ко дну. Подчас лишь кажущееся умение признавать ошибки - на самом деле неумелая попытка их замять нерешительными предлогами у многих, однако навык общения, выработанный самим фон Липвигом, пошел дальше, вызывая у окружающих чувство полного отсутствия всякой ошибки и пряча ее за множеством слов, умело вплетаемых в беседу. Нет причин настаивать на своем, если существует угроза сорвать все предприятие, ссорясь с собеседником без особых на то причин, не правда ли? Этому его научила долгая практика прошлых лет. Однако почтмейстер ощущал досаду, которая преследовала его по пятам буквально целый день. У него вдруг не выходило то, к чему он так привык, будто отсутствие практики, наконец, дало свои подпорченные плоды. Конечно, Мойсту стоило бы догадаться, что у вампиров есть их "особые таланты", но его слишком терзали сомнения и тревоги, дабы достаточно быстро собрать факты воедино, и даже воспоминаний о жизни в Убервальде оказалось недостаточно, чтобы выуживать всё из тугого нервного кома, не цепляя лишь обрывки по самой капле и мелочи. Конечно, он умудрился вспомнить маленький городишко, но если каких знаний ему и осталось от деда Липвига, так о сторожевых собаках и, что не было бы странно, проживи Мойст достаточно в родном Липвиге, пива, но вовсе не представлений о том, как следовало обращаться с вампирами, которые аферист, уже будучи юношей, получал по щепотке от множества других встречных, когда покинул Ближний Убервальд и двинулся выживать в собственном, одиночном плавании. С учетом того, что эта наука также подразумевала именно обращение "с" вампирами, а не "к" вампирам, ее теория заметно устарела по нынешним анк-морпоркским меркам и подразумевала наличие натертого чеснока и хорошо заточенного кола, что Мойст не считал за достойные приспособления в нахождении общего языка с любым живым существом, способным поддержать диалог. Портить же свое отношение с данным конкретным вампиром в представлении главного почтмейстера было не только весьма неразумно, но и крайне досадно, - не только по факту всех пренеприятнейших последствий подобной вражды, потери шанса спокойно вернуть снимки и залить усталость пинтой-другой, но и как доказательство дурного влияния рутины на его отточенные способности. Это было бы великой потерей - не для мира, однако для самого Мойста, пусть он и не верил, что подобные его собственным навыки, однажды приобретенные, вообще возможно вывести даже умелыми людьми.
"Что же заставляет меня так волноваться?"

Липвиг расправляет плечи и вдруг шутливо отмахивается, мгновенно убирая перчатку в карман. Прошло не более нескольких секунд, но мужчина готов был поверить, что за долю мгновений перед ним пробежала целая вечность, взмахнув длинным подолом и скрывшись за ближайшим углом:
- Нет. Конечно же, нет, я сам планировал этим заняться, но, увы, не обладаю достаточными талантами, - почтмейстер моргнул раз-другой прежде, чем вновь направить свой взор на уходящие вдаль пути, по которым могли бы скрыться грабители, - И куда же они направились? Вы ведь знаете, не правда ли?
Мойсту, впрочем, становилось слегка не по себе при мысли о том, что вампиры могут находить своих жертв так просто. Разве подобные навыки не считались несколько выше даже известной нормы социально приемлемого насилия в городском обществе? И можно ли считать это незаконным в отношении узаконенных преступлений? И были ли это насилием вовсе, если воры не получали до сих пор никаких физический увечий? Слишком много вопросов, а он слишком беспокоен, чтобы даже пытаться на них ответить, однако в мыслях его остается несколько пометок, которые новоиспеченный почтмейстер обязательно проверит позже. Сейчас его куда больше привлекали слова работника "Правды", звучащие так нарочито рассудительно, что Мойст был даже близок к тому, чтобы им поверить. Почти поверить. Однако одного взгляда на Отто Шрика оказалось достаточно, чтобы прислушаться к сказанным им словам с несколько большим вниманием.

"Я знаю эту игру. В ней чувствуется знакомый убервальдский колорит, и правила, мне давно знакомые" - думает Мойст с долей интереса, в тот миг, когда переспрашивает с не менее порядочной улыбкой:
- О, вы взаправду так думаете?
"Мы же оба знаем, что это не так" - будто посмеивался Мойст между строк. Он любил эту недосказанность, необходимость видеть и слышать то, чего нет. Подобные разговоры приобретали особый характер, доступные в равной степени тем, кто был наделен критическим мышлением, мог представить более очевидного и попросту догадаться. Однако само их существование уже ставило планку, которую можно было не перепрыгнуть, добавляя тем самым азарта. Особенно, когда скрытые мысли шли вразрез с радушной улыбкой, носившей, как и слова, слишком много оттенков, к описанию не каждого из которых подошло бы "радушие". Мойст поправляет костюм в плечах, неспешно перехватывая арбалет и отмечая с легкой беззаботностью:
- В таком случае, полагаю, ворам стоит поспешить, ведь подобная улыбка с вашей стороны их наверняка обезоружит.
Всего на мгновение Липвиг украдкой взглянул на собеседника, и во взгляде его, и в улыбке в тот миг была ровная противоположность той легковерной беспечности, с которой он произносил каждое слово, - тень усмешки, что в полной мере описывала его отношение к предложению "остаться в стороне". Наконец, Мойст заговорил вновь, мягко и вежливо, прикрывая выдающие его эмоции глаза:
- Я бы предположил, что это вам не стоит меня сопровождать, чтобы у несчастных была хотя бы надежда на побег, но, к сожалению, всё еще не обладаю навыками достаточными, чтобы их найти, - заметил он, окидывая собеседника проницательным взглядом, - Более того, неизвестно, как я восприму эту погоню, если грабители решат использовать оружие на честно ограбленном, безоружном вампире. Как бестактно со стороны Гильдии!
Главный Почтмейстер был человеком, играющим в жизнь, которую у него нередко пытались отнять. Мойст фон Липвиг же являлся мошенником, играющим жизнью и знавшим, что играть следует до конца представления, иначе всякий предыдущий риск резко теряет свой смысл. Опыт подсказывал - его проверяют, но это не было похоже на поведение журналистов из "Правды", проверяющих его на честность. В этом разговоре честность была не важна, но и ложь не имела ни малейшего смысла. Важно было только то, как говорить.
Эта улыбка. О, она о многом говорила оценивающему ее Мойсту. Это была снисходительная улыбка того, кто понимал свою силу и в полной мере наслаждался своим природным и естественным превосходством; на шаг впереди многих - и это чувство было Мойсту слишком знакомо. Наблюдать за ним со стороны оказывалось удивительно приятно: за столь выпяченным, но вполне естественным дружелюбием собеседника, кто прекрасно знал, что дает вам фору каждую секунду вашей пока продолжающейся жизни. Мойст верил, что за его игрой также внимательно следят - намного более, чем он предполагал до сих пор. И он мог ответить лишь одним - поднять планку самостоятельно.
Липвиг отошел на несколько шагов в направлении одного из домов и, опускаясь к земле на согнутом колене, осторожно положил отнятый у воров арбалет, не выбрасывая его пренебрежительно лишь из соображений безопасности. Попутно он поднял с дороги замеченные им  некрупные, гладкие камни размера горсти монет, легко умещающиеся в его ладони, которые успели исчезнуть в его почтовой сумке вместе с перчаткой. "К этому разговору мы еще вернемся, не так ли?" - наконец, мужчина подымается, отряхивает штанину от придорожной пыли, и, поправляя сумку, неспешным прогулочным шагом возвращается на уже ставшее привычным место, где было, по его мнению, "потрачено так много драгоценных секунд".
- Теперь, когда совершенно лишний груз не мешает мне следовать за вами, не стоит ли нам отправиться за этим разбойничьим дуэтом? - Мойст заставляет себя успокоиться, чтобы задать вопрос без обреченной усталости, но с предвкушающим восторгом человека, не страшащегося ни одного из возможных результатов погони, будучи на первый взгляд совершенно безоружным, - Я нахожу атмосферу в знакомом трактире несколько более примечательной, нежели здешнюю, но хотел бы проверить свое замечание. Желательно на чем-нибудь освежающем.
"И чем скорее, тем было бы лучше"

Отредактировано Moist von Lipwig (2019-01-06 18:22:34)

+1

14

Отто чувствовал, что теперь чуть лучше понимает заинтересованность своих коллег в личности главного Почтмейстера. Разумеется, вампир, как и любой другой обитатель Анк-Морпока, был в курсе основных вех противостояния Почты и "Великого Пути", а как сотрудник "Правды" был ещё невольно посвящен в самые разнообразные сплетни, окружающие фигуру Мойста фон Липвига. Но Отто был из тех, в ком сведения из вторых рук, какими бы невероятными и выдающимися они ни были, не пробуждали настоящего интереса к объекту обсуждения - для этого ему необходима была личная встреча (к коим он не относил, например, возможность запечатлеть размытый образ вставшей на дыбы лошади и затылка в крылатой шляпе).

Чем дольше он наблюдал за фон Липвигом, тем больше Отто убеждался в том, что тот был человеком, не просто твёрдо знающим, чего он хочет, но и так же непоколебимо уверенным, что добьется желаемого, и не стоит даже пытаться вставлять ему палки в колёса. У него не было убервальдского акцента, но зато, несмотря на очевидную принадлежность к немодифицированному людскому роду, присутствовала убервальдская способность чуть-чуть изгибать реальность в своих интересах.
Слушая его, хотелось автоматически согласиться, что да, конечно, его компания в выслеживании и поимке воров будет незаменимой, и вообще, огромное вам спасибо, господин фон Липвиг, что разрешили мне вас сопровождать.
Отто невольно улыбался. В действительности он не собирался настаивать на том, чтобы продолжить путь в одиночестве; более того, даже украденные фотографии постепенно на его шкале ценностей теряли в цене по сравнению с возможностью продолжать наблюдение за их главным фигурантом. Получить возможность фотографировать его и дальше было для Отто отнюдь не предметом профессиональной гордости - это был чисто личный интерес, а в такие дела, как было известно всем, хоть мало-мальски знакомым с вампирской психологией, реальности с её возражениями тоже лучше было не соваться.

Конечно, Отто было любопытно, зачем фон Липвигу так необходимы недавно сделанные фотографии. И, как показали последующие события, не ему одному, что говорило в пользу версий о сомнительном прошлом нынешнего главы Почтамта. Сомнительность сама по себе его не тревожила - было бы странно, если бы вампир обладал завышенными моральными требованиями к окружающим его людям - но более четкое представление о том, какие претензии были к фон Липвигу у похитителей фотографий, прояснило бы и то, на какие меры придется пойти для их возвращения. Опять же, нельзя сказать, что Отто мучился бы угрызениями совести, если бы - простите за каламбур - ему пришлось кого-то загрызть, но статус законопослушного гражданина терять не хотелось.
Обо всех интересующих вопросах можно было бы спросить напрямую: при всём очаровании улыбки фон Липвиг не сильно старался - или не мог - скрыть того факта, что ситуация его сильно беспокоит... но Отто не был бы достойным дитя Убервальда, если бы не любил игру в кошки-мышки.

- Фаше песпокойство о моей пезопасности телает фам честь, - постаравшись придать лицу серьёзный вид, прокомментировал Отто. На самом деле, он не мог не оценить элегантность подхода к проблеме: если заменить "озверевший вампир нападает на выполняющих свои законные обязанности воров" на "муниципальный служащий вступается за жертву незаконной кражи" (Отто мимолётно подумал, что дурная привычка описывать происходящее в формате газетного заголовка даже его не обошла стороной), ситуация представлялась в совершенно другом свете, хотя для воров исход ничуть не менялся. - А уж фаше миролюпие и фофсе фозфодит на нетосягаемый пьетестал, - тут в тоне вампира прорезалось легкое неодобрение, потому что оставлять арбалет на его взгляд было не самым мудрым решением. Впрочем, в компании вампира все угрозы автоматически становятся незначительными; быть может, до воров это дойдет быстрее, если в руках фон Липвига не будет оружия.

- Я, кроме тофо, тронут фашей саботой о моем имуществе, - продолжил выражать признательность Отто, начиная движение в ту сторону, куда тянула ниточка чужого страха, - тем полее, что иконокрафии мало кто считает такой уж феликой ценностью и таже не сатумывается над тем, какую уникальность и красоту мошет содершать фофремя пойманный катр.
Отто был уверен, что среди на доли секунды мелькающих выражений лица фон Липвига он разглядел и вину; ему хотелось убедиться в том, что Почтмейстер не намерен в порыве альтруизма вернуть фотографии их автору (он уже практически предвкушал новую кражу, уже на более добрососедских основаниях).

- Прошу сюта, - Отто указал на ничем не примечательную дверь одного из слегка перекошенных домов, "украшающих" подворотню. Но потом, вытянув руку поперёк прохода, исправился: - Хотя фам, пошалуй, стоит тержаться сзати.
Предостережение оказалось как нельзя кстати: стоило вампиру открыть дверь, как с тихим "вжжух" из темноты на него вылетело бревно, утыканное острыми шипами. Будь Отто человеком, таран ударил бы его в грудь, раздробив грудную клетку и отбросив к противоположной стене, но вампир просто поймал его одной рукой, слегка поморщившись из-за отдавшейся в локоть силы удара.
- Какой архаизм, - осуждающе прокомментировал он.

+1

15

Только вампиры способны улыбаться так.
Проведя в Убервальде достаточно лет, полных юношеской беспечности и довольно непостоянных благ выживания мошенника, Мойст привык к тому, что говорили обыкновенно люди о встрече с детьми ночи: "подобная улыбка ничего хорошего не сулит, и, если у вас кровь стынет в жилах, а где-нибудь погодя на фоне громыхнет совершенно ниоткуда взявшаяся молния посреди ясного неба - бегите и молитесь, чтобы хоть один из богов принял вашу душу". Мойст наслушался в свое время "сказок"; прохожим, замечающим незаслуженное к себе внимание, нередко хотелось задержаться в его лучах, и мальчишке с честным взглядом и при, как ему казалось, безобидном намерении поживиться содержимым чужих карманов, приходилось уступать желанию помела, несшего все байки, какие только приходили на ум. Толпа не умела логично мыслить, а еще была до боли суеверна. Конечно, Мойст не мог сказать даже теперь, что от этих историй совсем не ощущал легкого панического испуга, ибо в них, даже самых безумных, сохранялось зерно правды, однако он не поддавался инстинктивному беспокойству. Если уж чему и научила его жизнь, так это тому, что игра с огнем порой стоит потраченных свеч. Главное - быть выше тех, кто верит предрассудкам. В конце концов, в Анк-Морпорке существует тысяча и один способ упокоиться с миром, и оттого Мойст лишь получал пугающее удовлетворение и необъяснимый задор.

Почтмейстер медленно обернулся, окинул взглядом чужое выражение на лице и изобразил легкий, изящный поклон, почувствовав особое сожаления оттого, что на голове его отсутствовала шляпа. Укор был слышен слишком хорошо, но Мойст не упустил случая улыбнуться только шире, пусть никогда не имея возможности сравниться в том со своим собеседником, но явно с особым удовольствием изображая ее по мере своих скромных человеческих сил. И даже потеря арбалета становилась менее значительна на фоне этого всепоглощающего чувства уверенности в собственных силах. "Надеюсь, достаточно недосягаемый для всего колющего и режущего, чтобы не пожалеть о собственном "миролюпии"", - добавил Липвиг мысленно. Он, мягко говоря, недолюбливал в себе эту черту, но не мог ничего с ней поделать - что бы мужчина ни делал, близость опасности поджигала в нем интерес.
Мойст направился следом, поддерживая свойственный ему несколько поспешный прогулочный шаг, и невольно старался не озираться по-сторонам. Лишь единожды Липвиг задержал свой взгляд на шедшем чуть впереди Отто Шрике дольше обыкновенного. Он слишком поздно заметил, что улыбка его в тот миг пропала с лица на долю мгновений. Совестливый укол в области сердца вновь пробудил в Мойсте привычку прятаться в знакомой "тени", за пустыми фразами:
- Я работаю с письмами и способен с убежденностью человека, познавшего несчастья собственной профессии, рассказать вам, что многим свойственно недооценивать значимость неприметных вещей. И как хорошо они способны гореть по вине невежд! - Мойст замечает яро, с концентрированным сожалением, к созданию которого в сказанных с чувством словах приложил немало усилий, - Людям легко вешать ко всему ярлыки, не правда ли? Однако хороший почтальон научен ценить бумагу, ведь всегда найдется в мире адресат, которому будет важно ее содержание. Письма обладают чувством и хотят быть доставлены независимо от обстоятельств. А иконографии, если мне не изменяет память, тоже бумага.

"И сейчас они важны мне". Однако то была мысль примерного жулика, - честность, с которой согласился бы Мойст прошлого, искренне веривший каждому своему слову. Сейчас всё сложилось не так, как предполагал мужчина. Он вдруг подумал, что сделал бы, попадись ему эти произведения искусства. В мыслях предательски вспыхнула свеча, безжалостно выжигая последнюю надежду на искренность собственных суждений. Конечно, было бы разумно их сжечь, но не сильно ли подобное поведение разнилось с его собственными заверениями? Многим людям свойственно быть невеждами, и я не исключение- с досадой подумал Мойст, и даже наличие весомых причин не изменило того, что ему было жаль - в который раз грустно оттого, что он тоже вор. У него не было времени задуматься, какую красоту способны содержать в себе снимки, а уникальность их интересовала Мойста лишь тем, чтобы из единственного экземпляра поскорее свести досаждающий кадр к нулю, но не в этом ли была его проблема?

"Так вы знаете?" - почтмейстер покачал головой в задумчивости и безразлично взглянул на сооружение перед собой. Только мрачность постройки оказалась способна отвлечь его, вынуждая насторожиться и даже отступить на полшага, присматриваясь к неприветливой двери. "Мы собираемся зайти? Вот так просто?" 
Мойст послушно воспользовался правом на то, чтобы уйти за спину иконографиста, и даже не подумал ждать повторного приглашения. Вламываться в чужие дома через парадный вход было, вероятно, крайне занимательно, однако иррационально с точки зрения безоружного человека, который не мог бы продолжать погоню после прямого попадания в себя великого множества смертоносных вещей. Кроме того, даже будучи некогда похожего поля деятельности с ворами из Гильдии, Мойст всё же находил себя ягодой более высокого сорта, а потому никогда не занимался проникновением в чужие дома без видимой на то причины, ибо в его представлении это было бессмысленной тратой сил: стоило лишь выбрать верные слова, чтобы люди сами несли ценности тебе в руки. Врываться в темных одеждах и красть всегда казалось Мойсту безвкусно, однако в данном конкретном случае они вламывались в дверь вооруженного воровского притона, которая, что примечательно, была открыта. Владельцы даже не боялись нежелательных гостей - и это уже о многом говорило.
— А! — только и успел выдохнуть Мойст, взглянув из-за плеча вампира на, как ему почудилось, совершенно легко и непринужденно остановленное им встречное "здравствуйте", с которым одни воры обыкновенно встречали других. Воображение в ярких красках тотчас подсказало почтмейстеру, во что бы превратилась его грудь от столкновения с подобным устройством.
— Человеческое гостеприимство не знает границ, - Мойст лишь вздыхает и украдкой заглядывает во внутреннее убранство дома. Непримечательная комната, заваленная всякого рода хламом, несколько столов, расставленных по углам, да массивная, но крайне невысокая лестница из ветхого дерева, уходящая на второй этаж. Признаков воров не было, но они, вне всякого сомнения, осведомлены об их присутствии благодаря шуму сорвавшегося в дверь тарана. Мужчина слегка нахмурил брови; если первым в комнату пройдет Отто — его появление вызовет естественную реакцию и желание бежать, что не способствует быстрой поимке негодяев. Однако безоружный человек — то, что не может не сработать слишком заманчивой мишенью.

Если у них есть еще один арбалет, тогда они не упустят возможности пустить его в дело.
- Замрите и присмотритесь. Это обещает быть интересно,  - шепчет Мойст своему собеседнику и проскальзывает мимо иконографиста в помещение, резво оглядываясь и подымая руки вверх, будто в попытке размяться. Его взгляд цепляется за отдельные вещи — брошенную в спешке одежду, несколько бесхозно лежащих ножей, свежий след над самым верхним слоем пыли. "Еще здесь". Живой ум работает, как часы, отсчитывая секунды нахождения на волоске от гибели. Липвиг движется и, наконец, оказывается стоять по самому центру комнаты, - такой уязвимый. Почтмейстер прикрывает глаза. Он ждет, улыбаясь. Мойст не мог удержаться и не проверить их на глупость, не мог не потешить себя. Раз-два-три... в тишине раздается легкий щелчок. Мойст резко отскакивает в сторону, пропуская мимо самой щеки арбалетный болт, который секундой спустя втыкается в стену, пробивая поверхность острием. Мужчина, удовлетворенно хмыкнув, указывает на лестницу, где в движение приходит одна из теней. Мисс Добросерд справлялась со стрельбой из арбалета заметно лучше в "Голем Траст", выработав у "афериста в золотом костюме" неплохие рефлексы на спасение своей головы от арбалетных болтов.
— Вот ты и попался, — съязвил Мойст с довольной ухмылкой. От проявления насилия тяжело отказаться даже таким людям, как эти бедные воры. Мишень казалась такой простой, нарочито подставляя себя под удар с радушной, наивной улыбкой. Слишком заманчиво, чтобы не рискнуть, тем самым выдавая себя с головой. Как жаль, что внешность бывает обманчива. Липвиг мгновенно сорвался с места и прыгнул вперед, исчезая в тени ближе к лестнице, чем вынудил изумленного вора закинуть свое тело поверх хлипких перил, чтобы только иметь шанс разглядеть уходящую от него цель. В этом была его вторая ошибка. Скупая фантазия не могла представить безоружного почтальона, ловко подскочившего вверх и ухватившегося за перила рукой. Преступник не мог вообразить человека с улицы тем, кто мог забраться на лестницу, игнорируя преодоление множества ступеней и перемахивая через перила так, будто выполнял это не впервые в жизни. Так ведь, ять, могли только воры! В видении обыкновенного представителя серой массы это — безумие, но именно безумие — то, что Мойст фон Липвиг совершал слишком часто в своей карьере просто, чтобы оставаться живым. Невозможное совершают лишь те, кто мыслит нестандартно и рискует. И, Мойст знал, оружие не выстрелит, потому что жулику из Гильдии нечем его зарядить — у него не хватает сил спохватиться достаточно быстро. Чужая дерзость сбивает его с выполнения простой задачи. Страх, становящийся лишь сильнее при приближении вампира, усиливается в разы, отражаясь дрожью в руках. Остается только наблюдать за разыгравшейся сценой.
— Ять - наградил немногословным раздражением вор выпрямляющегося на лестнице прямо перед ним Мойста, от кувырка которого предательски скрипнула деревянная ступень. Липвиг улыбается, поправляя помятый в прыжке ворот и с искрой снисхождения взирая на арбалет в чужих руках, словно тот был игрушкой. Бесстрашие в данном случае — чистой воды ложь, но он умеет лгать. Где-то поблизости прячется второй противник. Мойст помнил об этом и неосознанно молился, что его пьедестал достаточно недосягаем благодаря оставшемуся "за спиной" работнику "Правды". Снимки снимками, но когда еще он сможет позволить себе так повеселиться с его неизменно скучной почтовой рутиной? "Не упускай своего шанса" - шепчет знакомый голос у самого уха. Его голос.
— Не нужно резких движений, — многозначительно произносит почтмейстер, нравоучительно выписывая прямую линию в воздухе указательным пальцем, — Верните иконографии, и вы не пострадаете.
Мойст видел, как на него снова наставляет арбалет побледневший человек, чье лицо в миг исказилось горючей смесью ярости и испуга. От Липвига также не ускользает то, как свободная рука грабителя тянется к карману, осторожно по нему похлопывая, будто пытаясь убедить себя, что драгоценное содержимое все еще на месте.
"Так-так. Любопытно, что из нашей собственности в этом кармане. И где прячется его приятель? Попытается ударить меня со спины или убежит прочь, зовя на помощь, что только пятки засверкают? Как же всё-таки тяжела эта хваленая жизнь честных людей!"

Отредактировано Moist von Lipwig (2019-01-12 22:33:00)

+1

16

Отто было сказано смотреть, и он смотрел. Любое действо, возведённое в ранг искусства, притягивает взгляд, даже если это - а может быть, особенно если это - искусство безрассудного риска жизнью, приправленное уверенностью в том, что никто из присутствующих не превзойдет в этом искусстве истинного мастера. Отто не был удивлён выходкой фон Липвига, за то недолгое время, что ему посчастливилось наблюдать этого человека, он уже успел - нет, не разобраться в нём, а настроиться на восхищенное ожидание следующей неожиданности, которая в чужом исполнении была бы как минимум нелепой, как максимум - совершенно невозможной.

Почтмейстер стоял посреди комнаты, зная, что на него направлено оружие, зная, что держащий его не побоится выстрелить. Фон Липвиг не считал себя самым опасным существом в комнате, но в какой-то мере им являлся, хотя Отто не чувствовал из-за этого угрозы своему месту на вершине пищевой цепочки. Вампир мог справиться и с десятком таких воров, которые по какой-то заранее спланированной глупости добрались до них в подворотне; это понимали все, но также все имели вполне конкретное представление о том, как вампир будет это делать.
Но что ожидать от человека, который явился на вражескую территорию безоружным и, не стесняясь, приглашает себя убить? Ну же, давайте, или боитесь? Блефую? Или у меня в рукаве целая колода козырей? Этот вызов - такой наглый и задорный - был прекрасен, и бросающий вызов человек был прекрасен в своем сумасбродстве, похожем и на смелость, и на глупость одновременно.

Щелчок иконографа на доли секунды опередил щелчок спускаемого курка арбалета, но Отто беспокоило лишь то, что без вспышки освещения может не хватить для того, чтобы достаточно ярко отразить звенящую напряженность момента. Быть может, другой на его месте волновался бы за жизнь и здоровье своего невольного натурщика, но вампиру было слишком знакомо чувство подспудного искривления реальности, чтобы сомневаться в благополучии фон Липвига. Еще один щелчок поглотил скрип ступеньки, на которой переступал ногами промахнувшийся вор: смесь недоумения, недоверия и испуга на его лице заслуживала отдельного кадра. Однако Отто многое бы отдал, чтобы сейчас оказаться не напротив, а рядом с ним - чтобы камера была направлена на главное действующее лицо разворачивающегося спектакля.

К сожалению, жизнь далеко не всегда предоставляет удобные для наблюдения места и редко когда даёт оставаться лишь затаившим дыхание в восхищении зрителем. Тихо вздохнув, Отто на время выпустил иконограф из рук и сосредоточился на втором воре, который ещё не появился в поле зрения и для которого происходящее вряд ли казалось таким же увлекательным представлением. Как хищник знает свою добычу, так и вампир знал о нём всё необходимое. У второго вора не было арбалета (да и сложно было себе представить, как его ручищи могли бы справиться с тонким искусством избавления прохожих от содержимого карманов; он, несомненно, заработал свое место в гильдии выдающимися габаритами, которые позволяли получать упомянутое содержимое прямо из дрожащих рук ограбляемых) и он, как это часто бывает с людьми, полагающимися в первую очередь на грубую силу, боялся вампира куда сильнее своего товарища. Более того, услышав шум у двери, он именно поэтому и не рванул к ней первым, пропустив своего коллегу-с-арбалетом разбираться с незваными гостями. Сейчас он держался вне зоны видимости, потому что в его воображении ужасный вампир в это самое мгновение разрывал клыками горло его менее удачливого собрата по ремеслу.

Правда, страх овладел им ещё не до конца, и близко было осознание того, что раздающиеся с первого этажа звуки несколько не соответствуют разворачивавшейся перед его внутренним взором кровавой бане. Отто счел, что было бы крайне обидно, если бы дубинка в руках безмозглого верзилы помешала фон Липвигу одержать победу в противостоянии наглости и силы воли, поэтому он позволил себе самую капельку сверх одобряемого Лигой Трезвости, поймав нить чужого страха и набросив его на горло жертвы, подобно удавке. "Горло перехватило от ужаса", "стали ватными ноги", "в глазах потемнело" - конечно, этот невинный спектр ощущений вряд ли можно было считать адекватной заметной реальному нападению кровожадного убийцы, но вору пришлось довольствоваться ими, поскольку вампиру он был совершенно не интересен в качестве закуски.

Только что сделанные снимки легли в ладонь, и Отто позволил себе один любовный взгляд на первый их них, вышедший лучше его самых смелых надежд, пусть даже Почтмейстер на нем стоял вполоборота. Как жаль, что ракурс для новых кадров был уже совершенно невыгодным - действующие лица переместились к вершине лестницы, и от входной двери их снять не представлялось возможным.
Пожалуй, пришло время подвести итог этой мизансцены, как ни хотелось Отто продолжить наблюдение. Сейчас вор был ошарашен, но через пару мгновений проснутся инстинкты или, хуже того, в дело вступит слепая паника, опасная своей непредсказуемостью. Быть может, фон Липвиг и на это найдет подходящий ответ - но более вероятно, что его план рассчитан на то, что когда обалдевший противник немного придет в себя и начнет думать "да ладно, что этот клоун мне сделает?", за плечом "клоуна" появится куда менее смешная угроза и лишит его последней надежды.

- Отлично, затершите эту позу ещё на секунту, - радостно прокомментировал Отто, взбежав по ступенькам и оказавшись рядом с фон Липвигом и его оппонентом, после чего деловито щелкнул затвором.
Запугивание жертвы - святая обязанность любого вампира, и Отто даже не стеснялся признаться самому себе, что убивал двух летучих мышей одним выстрелом: если вор боялся его самого, то Почтмейстер по странной прихоти бытия боялся его иконографа, и это было слишком забавно, чтобы не воспользоваться.
Рассуждения фон Липвига о том, что бумаге свойственно гореть, а иконографии - это тоже бумага, могли не значить ничего сверх того, что содержалось в произнесённых словах. В то же время, они могли значить куда больше, хоть Отто и не хотелось бы рассматривать такую возможность. Если он хоть что-то и понял в заинтересовавшем его человеке, так это то, что прямые вопросы будут отправлены по касательной в такие дали, откуда смыслу будет уже не докричаться; по счастью, узнавать нужное, выводя из равновесия, вампир при желании мог ничуть не хуже фон Липвига.

+1


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » gone in a flash