faq + правила роли и фандомы гостевая шаблон анкеты нужные персонажи хочу к вам

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » альтернативное » oxford comma: locked-in syndrome


oxford comma: locked-in syndrome

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

cirilla & reynard
modern!au and teacher crush


повиси здесь с чувством вины,
что ты живёшь в настоящем рае, но не можешь быть счастлива
потому что змЕя — твоего змея — отсюда выгнали
http://sh.uploads.ru/Txva3.png http://s7.uploads.ru/8KimM.gif
http://sg.uploads.ru/RiY6G.gif http://sg.uploads.ru/8yYwN.png

цири смотрит, как свет скользит по окну крохотного дома, и дымом пахнет — дымом и песком; это лучше, чем снегом. может дикость но тут ей нравится больше, тут люди улыбаются реже, но свободнее, и ещё искренне, почти что всегда. время играет в догонялки с солнцем, вечером солнце проигрывает, конечно, приводит за руку ночь, предлагает ей расположиться поудобнее; цири думает, что в какой-то момент все пустынные да степные пейзажи укладываются в один-единственный, разницы она больше не замечает — может, стоит спросить у рейнара, что думает он по этому поводу.
http://sh.uploads.ru/dyt8F.png http://s8.uploads.ru/HWs4n.png http://s7.uploads.ru/Lz9h7.png http://s5.uploads.ru/fzeGr.png http://sg.uploads.ru/nzmqi.png
а тебя простили, отпустили грехи твои
да ещё и разрешили остаться здесь
[lz]ты заходишь в разные дома <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=723">одним и тем же</a> телом.[/lz][status]нет, я не шучу[/status][icon]https://i.imgur.com/evqRiir.jpg[/icon]

+2

2

мы ездили в поездах без постели,
мы когда-то всё начинали с нуля.
http://sg.uploads.ru/WvMzN.png http://s3.uploads.ru/k7u9P.png http://s5.uploads.ru/q6Jv5.png

В Зеррикании -  ж а р к о.
Чудовищно жарко. До невозможности жарко.
Днем солнце раскаляется добела и смотреть на небо нет никакого смысла - там только безграничная синева. И ни одного облака /даже самого маленького/, а значит и никакой надежды. Кругом песок, пожелтевшая трава, скрученные толстые деревья /в их тени отдыхают гепарды/, еще ядовитые насекомые, змеи, птицы, грызуны, зебры, ящерицы, слоны и жирафы. В общем полный набор всего, что не встретить на улицах Оксенфурта.
И никакого кофе. Ветра тоже никакого, а если есть, то слабый и жаркий, лучше от него не становится. Хорошо еще, что рядом - вода, целая река и трава вкруг нее пожелтеть не успела. Амади /вождь местного племени/ в первое время задорно смеялся - приплывет крокодил и откусит вам яйца, отомстит за покой умерших. Но крокодилы здесь не водились /вроде пока/: все они были дальше по течению, где проходили тропы животных. Еще справедливо было бы полагать, что крокодил откусит не только яйца, но еще и голову, так что за них никто, собственно, и не переживал.
Но пистолеты все равно носили с собой. Мало ли.
Это же далекая и таинственная Зеррикания. Племена, войны, кровожадные ритуалы, затерянные в тропических лесах поселения, древнейшие захоронения. В диком далеком крае тлело множество самых разных загадок, хоть оставайся здесь на всю жизнь - хватит до самой старости.

                 Вот только жарко.
                 До ужаса жарко.

И работы столько, что хоть вешайся на одном из этих толстых деревьев, потом будешь болтаться в тени и с тобой будут играться гепарды. Всяко польза. А еще всё имеет свои причины, недоступные для понимания смертным - так тоже сказал Амади. Сначала Рейнар не особенно-то в это поверил, а потом как-то проникся даже. И еще снова привык полагаться на мнение старого друга.

Алвин ко многому здесь привык заново и быстрее, чем остальные.
Например к тому, что кругом палящее солнце и его раскаленный свет, что от пыли надо прятать лицо и прекращать работу не позже, чем в полдень. Что нет свежего кофе, кстати, он тоже привык, а местную растворимую дрянь он не пьет. К жаре, вот, не смог приспособиться, а остальное - в порядке вещей. Даже то, что пару раз приходилось вытряхивать змей из своего шатра. Вообще-то лисы змей не жалуют, но пока еще ни одна так и не покусала. Впрочем, за исследовательской группой закреплен доктор и они, иногда, вечерами пьют вместе с Амади и слушают байки старейшин. Если надолго не закрывать глаза, то почти и не мерещится монотонная работа в Долине Вождей: пробный подкоп, еще один /всегда работать руками/, потом лопатками и совками, следом - мягкой кисточкой. Кости достаются Рейнару, предметы быта, украшения и все остальное - археологам.
В общем здорово.
Что уехал на длительную миссию, Рейнар совсем не жалеет.
Оксенфурт надоел. К концу зимы на руках уже был билет в один конец, а стажеры успешно отправлены писать свои научные работы. Кстати Цириллы среди них не было. Заявление (а было ли оно?) не рассматривалось,  экзамены закончились и девушку он и не видел почти. Разве что раз и очень давно, в баре, когда заходил попрощаться со Стивом. Потом машина увезла в аэропорт и свитера да шарфы сменились легкими футболками, кепками, пистолетом на поясе. Можно было бы остаться здесь навсегда. Но очень жарко (уже говорил?).

                       все остальное, впрочем, значения не имеет.

Лис ходит в пыли весь день, вечерами купается в теплой, словно парное молоко, реке. Ночами, иногда, отдыхает в племени. Сегодня - тоже. Амади вытащил к большому костру (будто бы все замерзли) кувшины какой-то змеиной настойки и разлил по глиняным чашкам, зазвучали барабаны, вышли женщины танцевать и громко смеяться. Рейнар вяло следил за ними, удобно устроившись на шкурах животных, слушал рассказ Амади, отпивал из своей чашки. Если надолго не закрывать глаза, то голова даже фактически и не кружится, только звезды плавно танцуют на небе, и барабаны где-то в ушах отдают монотонно и гулко.
Еще он почему-то вспоминает о Цирилле и невольно думает, что ей бы понравилось. Во всяком случае она, быть может, спросила бы у вождя как здесь охотятся: с копьем или стрелами (а может и с тем и с тем)?

И он совершенно не отвлекается на шум у края деревни, продолжает пить и жевать вяленое мясо /кстати вкусное, если не спрашивать из кого оно/. Амади пространно объясняет обычаи, снова упоминает про высший смысл всего происходящего в мире, а Рейнар радуется тому, что теперь не ему надо вести лекции, можно немного побыть вольным слушателем и возвратиться лет на пятнадцать назад, когда впервые и оказался в Зеррикании. 
                                      вот только шум становится громче
Он медленно опирается на локоть, поворачивает голову к его источнику и долго вглядывается в темноту. Не помогает свет костра и то, что он очень отчетливо обволакивает нежданную гостью. Рейнар все равно думает, что ему кажется и потому снова падает на мягкие шкуры. так же не бывает, ведь, верно? если о ком-то подумать, то это не значит, что человек окажется рядом. да?
                                      хотя убедиться стоит, пожалуй 

Он все же отставляет чашку и поднимается со своего места, устало трет переносицу и глаза, будто бы зрение помутилось и надо его, как очки, отчистить от пыли и случайных отпечатков. Подходит ближе. И еще поближе. Пока не оказывается совсем рядом. Долго смотрит на девушку, фыркает, качает головой и улыбается, а потом все-таки трогает за плечо, но руку убирает тут же.

          - и правда ты. как ты здесь оказалась?

Хочется еще раз протереть глаза и еще раз коснуться плеча.
За спиной он видит машину (то есть не с неба упала - в этом есть логика), но все равно совпадение удивительное, даже слишком. Рейнар в неверии качает головой, изучает Цири. Она загорела на солнце /он тоже загорел под этим раскаленным солнцем/, кажется будто немного похудела, стала еще сильнее напоминать дикую кошку /но уже в естественной среде обитания/ и глаза горят ярким огнем. Он кивает на круг из людей, свое место в нем.

          - пойдем. расскажешь подробнее. я познакомлю тебя с другом.

И сейчас это - просто.
Оксенфурт далеко. Университет - тоже. Зима черт знает где вообще блуждает.
А в Зеррикании жарко и звезды немного кружатся. Впрочем - не страшно.

[nick]Reynard Alvin[/nick][icon]http://s8.uploads.ru/jWwAl.png[/icon][char]рейнар алвин, 42[/char][lz]<center>горячее июльское <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=340">солнце</a>
меня гладило по волосам</center>[/lz]

+3

3

[status]нет, я не шучу[/status][icon]https://i.imgur.com/evqRiir.jpg[/icon][lz]ты заходишь в разные дома <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=723">одним и тем же</a> телом.[/lz]

у лун здесь странные имена деймос и фобос ужас и страх на рассвете когда они допивают ночь и только на самом дне остаётся глоток тёмной-синей тягучей влаги

Песок не только сквозь пальцы, но и сквозь всё тело просыпается — в Оксенфурте всё начиналось и заканчивалось снегом, а здесь, видимо, закончится песком; Зерриканию можно на песчинки разобрать, спрятать в карман и они все там смешаются — потом, конечно, не разберёшь, прямо как собственные мысли.

Цири и не разбирает.

Свобода думать сменяется свободой работать, вдалеке от родных, друзей, от необходимости взять телефон и невозможности пропустить неделю, побыть в одиночестве; социальные связи рушатся так быстро и ты, конечно, обязана их поддерживать. Ерошить волосы Мистле пальцами, переругиваться с Искрой, спрашивать у Стива какдела — и отводить взгляд, чтобы больше ничего не спросить.
А тут песок, и он многое прощает — взгляды в особенности.

Месяца два назад Цири была там, где песка не было вообще — только абсолютно сухая, грязная земля; чёрный обычно ассоциируется с грязью, правда ведь? А там она была серая, и немного жёлтая даже, а ещё противно пальцы царапала. Вода стоила дороже бензина — Цири застёгивала рюкзак, наполненный бутылками, и уходила куда-то. Обычно туда, где у людей глаза прямо как земля — сухие, все в рытвинах, и тоже царапаются.

То, что мир оказался несправедлив, не показалось удивительным; Цири постоянно думала — что сказал бы сейчас Рейнар? Как бы он ответил ей, сумел бы заглядывать в чужие впадины, особенно голодные, особенно детские? И понимала, сумел бы — потому тоже смотрела,
смотрела,
смотрела
(несколько раз чуть не утонула, но зацепилась за Рейнара, за папу, за мысль)
И выбраться удалось.

Телефон, чтобы не отвлекал, она принципиально не брала в поездки — отец слишком уж волновался, мать тоже, только выдавала это куда как меньше; даже Эмгыр звонил несколько раз, говорил о всеобщем благе, о том как всё это важно, и Цири сбросила. Думать было проще вдали, даже пока ещё не было солнца и песка, пока были голод и грязь, а где-то просто гнетущее одиночество, или может болезнь, или просто животные нарушали экосистему и она начинала убивать их — в отместку (Цири было немного смешно, что когда-то она охотилась, и была злая, а теперь стала ещё злее, но почему-то стала спасать).
Боль звери чувствовали так же как она, может даже сильнее — у Цири в груди не было стальной пули; что-то ныло и ёрзало, но пальцами не нащупать, вот и не выходило извлечь.

Пришлось как-то жить с огнестрелом.

А потом случилась Зеррикания, солнце обогрело что-то продрогшее, может улыбаться стало полегче — будто выпила анальгетик и он уже начал действовать; ты знаешь, что симптомы остались с тобой, но боль несколько отступила, стало легче говорить, спать, дышать. Вышло даже спросить у Стива не просто какдела, а кактамделаурейнара. Всё хорошо, работает (оказывается, не так и далеко); Цири всё равно туда бы нужно, может стоит заехать, посмотреть, ещё сильнее пригреться.

Любить, это, конечно, не про владеть — токсично, как бы того не хотелось; но если любить это хотя бы про чувствовать или там про думать или про вглядываться то всё должно выйти спокойно. Уехать она всегда успеет, работа найдётся и в его лагере — лишние руки, голос, силы нужны везде, а Цири готова (наверное).

тех снов что не успели присниться чернеют горизонты за которые сны сочились из нас всю ночь там продолжаясь и их уже не досмотреть никогда; сны текут

— Волей случая.

Цири разглядывает Рейнара пристально, запоминает каждую морщинку, вынужденный поворот головы, растрёпанные волосы — ей кажется, что он то ли изменился как-то, то ли может всегда таким был; она не помнит, помнит только снежинки за пазухой, едва не пролитое вино, чрезмерный ворох слов, который она на него вывалила.
И повторила бы сейчас — но, конечно, не станет.

Здорово, что он занят любимым делом, что с ним, наверное, всё хорошо — Стив не соврал.
(зачем бы)

У костра пахнет каким-то мясом, дымом, другими людьми; последнее самое неприятное, чужое общество всё ещё досаждает. Но здесь с ним проще — эти люди даже мыслят иначе, говорят о другом, представляют себе мир совсем не так как друзья в Оксенфурте; Цири иногда интересно послушать, а иногда она просто кивает и занимается своим делом — капает йод в воду, или ворошит галечные осыпи, помня, что пару дней назад всё-таки прошёл дождь.
Или сдирает с кого шкуру, по старой памяти.

Но она, конечно, идёт за Рейнаром, чтобы не привлекать внимания отказом — может, его внимание в первую очередь. Цири не собирается делать вид что всё отболело, но и акцентировать незачем, сказано было достаточно. Прожито, наверное, тоже?

— Нечего рассказывать, — пожимает плечами она, усаживаясь рядом с Алвином — и кивает нескольким знакомым лицам, кажется они виделись в соседнем посёлке. — Я здесь работаю. Что-то вроде миротворца, помогаю с мелочами по возможности. Пустыня же отличное место, столько дел всегда — обязательно какая-то жопа грянет.
И скалится в сторону Рейнара.

— А вы на раскопках?

Ответ, разумеется, очевиден — Цири известно, что Алвин работает, что работает он много почти всегда и Зеррикания это прекрасный выбор, с богатой историей, исследовать возраст чужих костей очень важно (особенно когда недалеко, от нехватки пищи, могут обнаружиться свежие).
Там даже не надо ничего определять — Рейнару бы понравилось?

(нет)

Цири чувствует, как что-то в груди снова становится горьким, и сейчас будто бы можно нащупать это, пусть даже пальцами — оно дрожью забирается в каждую клетку, томлением сворачивается в области спины и живота.
Она просто рада его видеть.

Ночь, знает Цири, может оказаться довольно прохладной — танцовщицы не замёрзнут, барабаны не смолкнут, а костёр всё равно пригодится. Если бы Цири могла, она бы показала это место Мистле, и ей бы точно понравилось; но Цири, к сожалению, предпочитает честность — и честно это Рейнар опять горечь в груди,
самое честное, наверное.

+3

4

просто я по-прежнему глуп,
а в часах не осталось песка
http://sg.uploads.ru/H6TdZ.png http://s9.uploads.ru/JRcer.gif http://sh.uploads.ru/Q5yuB.png

В Зеррикании зеленое - драгоценность.
Хотя бы потому, что означает жизнь, юность и яркие краски. У вождей по краю одежд вышиты узоры зелеными нитями, на шее они носят изумрудные глаза драконов (минерал очень похожий на малахит). У Рейнара тоже такой есть. Еще, правда, у него есть шахматы - тоже красивый оттенок, Амади даже хотел обменяться с ученым ради резных фигурок, но Лис торговаться не стал. Есть вещи, которые не продаются, даже если когда-то их покупали за деньги. Вождь обиделся бы, да, видно, заметил что-то в чужих глазах и спорить не стал.
               Теперь тоже, наверное, что-то заметит.
По крайней мере на Цириллу он смотрит пристально, лукаво, внимательно. Улыбается ей, кивает, приглашает присоединяться к ночному празднеству, кивает на старейшин, сидящих поблизости, а Рейнар тихо называет их имена девушке. Мог бы назвать даже с переводом, пояснить тайный смысл каждой буковки, но не стал, только устроился поудобнее напротив, чтобы видеть людей, а главное - видеть нежданную гостью.

        - да, на раскопках. уже чуть больше четырех месяцев. под слоем старых костей - еще более старые кости, так что работы хватает.

Он вздыхает и качает головой, забирается пальцами в волосы. Хочется рассмеяться и сказать, что в Зеррикании четыре месяца легко превращаются в четыре года, а потом, кто знает, может и в сорок лет /если, конечно, хватит дожить/. Еще, кто знает, он однажды вернется сюда, когда холод перестанет казаться приятным и милым, а усталые - собственные - кости начнут требовать огня и тепла. Вот тогда-то он и поселится по соседству с Амади, обменяет костюмы/галстуки/кофе на звериные шкуры и одежды с зелеными нитками, а еще - больше никогда не вернется домой...
Вот уж была бы новость.
Интересно, посылали бы тогда на разведку друзей и студентов, чтобы вернуть профессора в Оксенфурт? Или, черт с ним, пусть пропадает под этим ненасытным и белым солнцем. Лис почти что готов: условности и привычные догмы сбрасываются и тают, как снег по весне, так что можно представить, что все упрощается и сводится к минимуму, остается лишь самое необходимое. Например вода важнее интернета, бескрайние дикие просторы важнее устроенной серой квартиры с черными масками смеющимися со стен.  Об этом, кстати, тоже можно было бы рассказать Цирилле, но Рейнар до сих пор не уверен, что она и правда находится здесь. Слишком уж это странно. так не бы-ва-ет.

А жара /между прочим/ старательно липнет к коже тонкой пленкой, пробирается через поры. Липнет к венам, сливается с кровью, потом - оседает на белых костях. Так что жарко становится и внутри и снаружи. От крепкого алкоголя - горячо, на языке остается привкус змеиной настойки и трав (возможно тоже зеленых), так что даже становится интересно: насколько неправильно было бы говорить то, о чем думаешь? А еще делать то, что хочется.

Но Рейнар кивает словам своей собеседницы, оглядывает ее, а затем - местных жителей, яркий огонь, низкие домики, сливающиеся с темнотой.

        - мне кажется, что тебе это больше подходит.

Цирилла с местностью органично сливается, вписывается. Даже несмотря на светлую кожу, белые волосы и зеленые глаза. Зеррикания состоит из огня, а уж его-то в крови у девушки точно хватает. Даже странно, что вкруг нее еще не собрались люди, чтобы погреться. Впрочем, руку протягивает сейчас только Лис, да и то затем, чтобы протянуть маленькую чашечку, которую поднесла одна из младших дочерей Амади для гостьи.

        - это дань вежливости, ты можешь просто сделать вид, что пьешь. а вот увлекаться - не советую, этот напиток крепче виски.

Впрочем, сегодня Лис уже привык и к нему. А может дело и вовсе не в нем.

Он передает чашку (пальцы еще на мгновение замирают так близко), а потом он возвращается, ложится на шкуры и подушки, смотрит на звездное небо.

        - тебе нравится зеррикания? я всё думал иногда, что она могла бы прийтись тебе по вкусу и что было бы здорово ее тебе показать.

Он усмехается.
Если не верить, что происходящее реально, то окажется, что он уже давно спит в своей палатке и неизвестные древние боги чужой жаркой страны нашептали на ухо ему свои сказки. Сыграли, лукавые, на образах в памяти, соединили их воедино. Они, насмехаясь, забрали тревоги и страхи, отняли сомнения, лишили тяжелых дум, вместо этого дышат травами и огнем, дурманят голову. Теперь так легко представить, что Цири здесь нет абсолютно (да и нечего ей здесь делать), а захочешь дотронуться - она растает как дым.
Что же, в таком случае, дотрагиваться нет никакого смысла.

Рейнар пересчитывает звезды на небе, дышит глубоко (в этой стране кругом воздух, но даже его не хватает).

        - вообще это - странно. я сидел здесь, смотрел на амади, его людей, - он неопределенным жестом обозначает танцовщиц и чужой громкий смех, - а потом подумал о тебе. и вот - ты появилась.

Он фыркает, снова касается пальцами глаз, проводит ладонью по лбу (руки привычно холодные - ну хоть что-то).

        - больше похоже на то, что это видение и я, пожалуй, выпил лишнего. потому что на правду такое совпадение совсем не похоже. так не бывает, ведь?

Но зрение - не рассыпается, мир не вращается (только звезды, но они - далеко).
Еще по-прежнему жарко и голова ясная, насколько это возможно, учитывая количество выпитого.

        - и я зачем-то взял с собой твои шахматы. какая глупость...

Говорить где-то и с кем-то за чертой устоявшегося мира - очень легко. Даже легче, чем можно представить. Вот только Рейнар походя рушит главное правило путешественников, теряющихся на границах чужих миров и забывающих родной дом - он говорит о личном. А о личном говорить он не пробует обычно даже с собой.

[nick]Reynard Alvin[/nick][icon]http://s8.uploads.ru/jWwAl.png[/icon][char]рейнар алвин, 42[/char][lz]<center>горячее июльское <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=340">солнце</a>
меня гладило по волосам</center>[/lz]

+3

5

[status]нет, я не шучу[/status][icon]https://i.imgur.com/evqRiir.jpg[/icon][lz]ты заходишь в разные дома <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=723">одним и тем же</a> телом.[/lz]Пустыня почти что сворачивается в кольцо: и прямо вокруг них, больше не нащупать ни конца, ни начала. Есть единый литой круг, песок пальцы не царапает потому что становится гладким — недостаточно мягким, но если постараться.. Цири, конечно, не разгибает. Круг ей нравится; глухо, горячо, воздуха ровно на двоих, чтобы точно дышать и ничего больше. Ну, и ещё разговаривать.
Если закрыть глаза, она наверняка вспомнит только начинающуюся метель, её неловкие попытки завязать разговор, желание продлить странное мгновение — тогда вокруг них тоже будто бы кольцо смыкалось, только из снега, и разрывать его пришлось ей (было тяжко, болезненно); а потом Рейнар пришёл в бар и ещё раз круг надорвал, на этот раз вместе с самой Цири — и они потом долго восстанавливались.

А сейчас, кажется, говорить хочет именно Алвин.
Цири знает: это местные змеи забираются к нему в уши и под язык, впрыскивают яд, делают тело чуть податливее, а самого Рейнара — разговорчивее, и может этим даже здорово было бы воспользоваться, но потом, окончательно протрезвев, он может снова обзовёт её лишним, ненужным грузом, неловко пожмёт плечами, сбежит в другую палатку. И что-то опять сломается; сколько ещё оно будет ломаться, Цири не знает, но жизнь обычно достаточно долгая — значит ей должно хватить сил снести это.

там где у других сердце думаешь у тебя там ничего нет

Она принимает крохотную чашку и смотрит в неё, не моргая; Цири избегает алкоголя всё это время, пьёт только воду и иногда — морс, но сейчас идея сделать глоток кажется привлекательной. Чудится, что Алвин оставил одну змею и для неё, чтобы тоже разговорить, утащить за собой, чтобы суметь потом отказаться от ответственности, сославшись на обоюдное опьянение.
Им, разумеется, совершенно не обязательно даже прикасаться друг к другу — достаточно будет вороха слов с его стороны, которые прошепчут змеи (и это окажется правдой).

Наверняка.

— Мне нравятся здешние люди, — отвечает Цири, всё же делая глоток. — Они не такие, как дома: озабочены другими вопросами, не лезут в душу и не давят тоннами фальши. Их действительно волнует то, что сегодня на ужин и останется ли еда на завтра. Такой подход кажется правильным.

Во второй раз Цири прикасается одним языком — собирает им капли по краям чашки, прикрывает глаза; её будто бы кусают за губы и внутреннюю сторону щёк, раздразнивают, вынуждают проглотить ещё одну порцию горьковатой жидкости. Жар внутри кажется логичным — ведь снаружи тоже жар, ещё и от костра валит; Цири недолго моргает и пересаживается поближе к Рейнару, на соседнюю шкуру. Та даже пахнет приятно — дымом и какими-то специями, в последнее время именно так (ну и ещё лекарствами) пахнет её собственный дом.

Поворачивается к нему корпусом, укладывается поудобнее и подпирает голову локтем.

но что-то всё-таки есть иначе зачем здесь ты

— А вам она тоже нравится? — внезапно усмехается Цири. — Тут так мало.. зимнего, серого, никаких кондиционеров. И, о, это местный вождь подарил вам те жуткие маски? Нужно сделать его вкусу комплимент.

Рейнар совсем не кажется ей захмелевшим — Цири ориентируется только на достаточное количество слов и некую расслабленность в движениях; в основном он всё тот же, и это, почему-то, успокаивает. Алкоголь пугает ещё и тем, что многих людей обращает в животных — но, наверное, для того и в трезвом состоянии нужно зверя в себе укрывать.
А охотиться нет ни сил, ни настроения.

И потом Рейнар снова начинает говорить, а Цири опять окунается в зиму — наступает носком, пяткой, потом ускакивает обратно; успевает только обрывки его слов зацепить, расплескавшихся когда-то в баре. Теперь слова звучат иначе, они другие, и даже голос другой — Цири различает в нём мягкие нотки; этот песок не царапается, зима не замораживает, а жар не оставляет ожогов. Ей кажется, что Рейнар носит в себе слишком много слов, и ему тоже нужно выговариваться, и, вероятно, только после ударной дозы соответствующего рода напитков.
(возможно, ударной лишь для неё)

Что-то сжимается внутри ещё сильней — Цири охает; потому что боль всё больше напоминает удушье, а она так её и не извлекла, — и теперь только уповать на чужую милость.

— Может вам и правда всё видится, — невольно понижает тон Цири, отгораживаясь от остальных; кольцо вокруг ещё сильнее смыкается, и ей кажется, что воздухом они дышат одним на двоих — её вдох приходится как раз на его выдох. — Иначе что бы мне делать тут, посреди солнца и песка, и зачем бы вам понадобились дурацкие шахматы, и совпадений слишком много, правда? Вы разве верите в совпадения, Рейнар?
()
Цири нравится прикасаться языком к его имени.
Она только краем цепляет, даже губы вокруг не смыкает, пробует — уже называла так раньше, но всё равно приятно; впервые за полгода боль кажется символом того, что что-то внутри встаёт на место. Что так должно было быть, что так оказалось правильно — и никто не виноват.

Она подползает ещё ближе — оставляет позади собственную шкуру; прикосновения смазываются, но их укрывает ночь, вбирает в себя круг. Звёзды никому не расскажут, слишком много секретов уже берегут — и пока ни разу не проболтались. Цири осторожно привстает на одной руке, глядит на прикрытые веки — хочется забраться под и узнать, сколько правды на самом деле хранят в себе чужие глаза, и как сильно она испугается, разворошив его полностью, прорыв себе ход до самого основания.
Цири хочется посмотреть.

— Знаете, в Зеррикании детям рассказывают сказку про ночь, которая крадёт чужие жизни и чужие воспоминания, затуманивает разум и дальше действует как получится, в зависимости от силы воли потенциальной жертвы. И если она украдёт у вас что-то ценное, то перед тем обязательно погрузит в приятное видение, и вы будете чувствовать себя хорошо, может даже сможете навсегда в нём остаться.
(цири помнит эту книгу — звёзды и капли чего-то, как будто кровавого, были там даже на полях)
— Но ведь с ночью можно договориться, ухватить приятный момент за хвост и продлить его. Я, наверное, не самое удачное марево, но так уж получилось.
(любопытно что вообще можно у рейнара украсть,
знания? силу духа? заменить сердце камнем?)

— Может вы со мной хотя бы здесь останетесь?

Цири улыбается — и осторожно прикасается к его лбу пальцами; прохладный, что удивительно: даже пустынный жар Рейнару проиграл. Ну какие у неё шансы?

— Сколько ни смотрю на вас, — выдыхает она, ещё понижая голос, — а насмотреться всё никак не получается.

+3

6

http://sg.uploads.ru/HgRFs.png http://sh.uploads.ru/Iz5B3.png http://s7.uploads.ru/c3mJr.png

На пепельных волосах пламя костра танцует красным - красиво.
Если бы не было так жарко, то стоило бы распустить волосы, пусть льются по плечам, вьются тончайшей паутиной и обвивают шею.
Рейнар как-то внезапно понимает, что никогда не видел Цириллу иначе как с убранными волосами. То ли она свою женственность часто прятала, то ли он старательно не обращал внимание на всё, на что обращать его совершенно не стоит. Достаточно было и глаз. Редкие, сверкающие, живые. Было совсем не трудно догадаться, что девушка любит весну, когда она живет осколками прямо в ее радужках. А если приблизиться, то, как в калейдоскопе, можно будет наблюдать отражения весенних пейзажей. Тех, что видела Цири хоть раз, тех, что хотела однажды увидеть.
         По крайней мере так кажется Лису.
Еще ему кажется, что у него в глазах то ли бирюзовый лед, то ли зимнее небо - не понять. Может и то и другое, но точно все оттенки холодных зимних пустошей, а в калейдоскопе таком ничего не сложится, не получится ярких вспышек и чарующих пейзажей; разве что проскользнет морозный воздух по аквамариновому небу,  - а где? зачем? что это было? - да кто же разберет.

Потому и смотрится в жаркой чужой стране неожиданным гостем. Принес с собой холод и снег, чтобы не растаял - хоронил под сердцем. А, вот, задержался слишком, потек этот снег водой, напитал сухую землю, теперь выросла яркая молодая трава (зеленая).
Теперь, получается, уже и нет никакой разницы, можно про зиму и не вспоминать, раз последние ее снега растаяли в Зеррикании?

Рейнар моргает медленно, лениво, смотрит на девушку, неопределенно пожимает плечами. На замечание Цириллы хмыкает и закатывает глаза. Хочется ее спросить, неужели в ее весенних глазах он сплошь состоит из серого и пятен пугающе-черного? Такой же вопрос можно адресовать и себе самому, но искать ответ на него Алвину совершенно не хочется.

         - нравится. слишком далеко от зоны комфорта, слишком ярко, насыщенно и честно. хоть и я ненавижу жару. но в этом племени говорят... как же правильно, ах да, - Лис запинается ненадолго, словно восстанавливает в памяти чужую речь, потом переводит на родную заново, - « если любишь собаку, то должен мириться с её блохами. » - Он смеется и смотрит как вождь подсел к одному из старейшин, а теперь раскуривает вместе с ним какую-то пахучую местную дрянь. - так что с отсутствием кондиционеров я пытаюсь мириться. и да, это был он, тот самый вождь.

Рейнар все-таки закрывает глаза. Больше не смотрит на Амади и его людей, не смотрит на Цириллу. Теперь это смысла не имеет, можно касаться одного только голоса. А еще иногда вдыхать воздух поглубже и в нем тоже начнёт мерещиться свежая весна и ее молодые побеги.
В конце концов, даже с закрытыми глазами, Рейнар чувствует - она близко. Сама сдвигается на мягких шкурах. Остается только одно осторожное движение - он ощутит жар чужой кожи. Раньше Лис от него, конечно же, отшатнулся прочь, берег бы внимательно льды и зимнюю стужу, а теперь нет их, истаяли, можно оставаться на месте и не бояться что отберет незваная гостья невзначай что-то жизненно-важное. Что-то такое, без чего не останется злополучного личного комфорта.
Зеррикания сделала это сама и многим раньше. Отпустила все грехи, взяла на себя вину, напоила своей жуткой ядовитой настойкой, а теперь, вот, Цириллу привела, словно в насмешку.
Он только тихо отвечает на ее вопрос и слабо улыбается.

         - нет, не особенно. но эта страна учит тому, что всё имеет свой замысел. может и правда так? значит и пустых совпадений не бывает.

И все знания Его сужаются до простых мелочей, сущей безделицы по сравнению с мудростью дикого жаркого края и его бесконечно-жестокого лета. Может местные потому так верит в великое провидение, что у них больше нет ни на что иное надежды? А может и правда узнали недоступное прочим людям?
Сейчас Рейнар знает только то, что Цири смотрит на него: ее взгляд блуждает по коже и лезет под веки (ресницы невольно дрожат). Еще он знает, что она хочет коснуться, может понимает это раньше самой девушки, может одновременно с ней. Во всяком случае когда дыхание касается кожи и шелестит от движения ткань, он раньше прикосновения женских пальцев на коже чувствует их отпечаток. Словно девушка положила руку именно так, как ей повелели местные боги /или какие иные местные сущности, хрен их разберешь/. Рейнар мог бы сейчас рассмеяться, вспомнив то, как глазели маски на его собеседницу, вот уж не думалось, что будут ей помогать.

              слова тихие отдаются в ушах.
              и болезненно ноет и горько. еще горячо.
              душно, жарко, воздух напитался огнем и искрами.
              если последний холод исчезнет со лба, потому что его касается цири,
                                                    будет ли подобное справедливой расплатой?

Рейнар поднимает руку, своей ладонью накрывает женскую и убирает от лица.

         - ты, наверное, не правильно меня поняла. или я не так выразился. - Глаза открывать не хочется. Но он открывает. Щурится. Хоть слепит его только пламя в отражении черных расширившихся зрачков. И Цири - близко. И Лицо ее - тоже. - я не настолько пьян, чтобы не понимать, что ты - не марево. если покопаться в памяти, то я вспомню, что стив рассказывал о тебе: чем занимаешься, куда направляешься. но зеррикания - огромна, а ты - здесь.

Он перекладывает женскую ручку со своего лба на грудь, меняет положение, чтобы достать свободной рукой до Цири, коснуться в ответ ее щеки пальцами. Кожа тоже песчаная - напиталась им до краев, а все равно гладкая, нежная.

         - но даже если бы ты была наваждением, я бы все равно хотел сказать тебе: прости меня, что причинил тебе боль. и что оставил тебя тогда одну. я не должен был уходить. даже если бы ты всю ночь злилась на меня и ругалась.

У Цири глаза - весенний калейдоскоп. Сейчас и рассмотреть можно бы (да и так все кружится), но можно бы и потом.
Пальцы от щеки скользят в серебристые волосы. Рейнар распускает их то ли для того, чтобы все-таки посмотреть что получится, то ли чтобы больше на остальное не смотреть. Люди, празднество какое-то, разговоры, настойки, дурманные травы - не важно.
Еще можно податься вперед, потянуть ближе к себе.
У Цири губы мягкие и сердце сильно бьется. Еще горько от крепкого напитка, а Лису бы уже хватит. 
                                                             но не хватает почему-то
Оттого и притягивает ближе, гладит пепел волос, думает что как костер догорит, вот точно таким же станет. Это тоже, в чем-то, похоже на снег, только теплее.

[nick]Reynard Alvin[/nick][icon]http://s8.uploads.ru/jWwAl.png[/icon][char]рейнар алвин, 42[/char][lz]<center>горячее июльское <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=340">солнце</a>
меня гладило по волосам</center>[/lz]

+3

7

[status]нет, я не шучу[/status][icon]https://i.imgur.com/evqRiir.jpg[/icon][lz]ты заходишь в разные дома <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=723">одним и тем же</a> телом.[/lz]Цири думает, что ей немного жаль — всё это случилось не тогда, зимой; может под снегом фрагменты жизней были и правда застывшими, а те детали, что бросались в глаза, сильнее всего хотели сорвать с чужих губ поцелуй. Но она промёрзла, а потом приехала отогреться — и, возможно, ей предстоит замёрзнуть вновь.

В пустыне (что иронично).

Цири ищет что-то внутри — должной брони у неё нет, ну может хоть что-то найдётся, чтобы зацепиться пальцами, вдохнуть в тело силу воли, или там сопротивления; но ничего такого нет, она остаётся наедине с Рейнаром (или силу воли просто не впустили в их круг, вытолкнули за линию, и она распласталась на песке). И ей там, наверное, комфортно.

Цири хотела бы ответить Рейнару, но просто не успевает. Сказать что-то о том, как профессионально он умеет разрушать приходящую магию — непременно уточнит, что про марево это просто метафора, ну конечно же (а как иначе, уже нельзя и повоображать). Но остальные слова его немного оправдывают; Цири прислушивается, чувствует, что ослабевает удушье, что воздух теперь не только вокруг — но и в ней тоже, у лёгких снова получается насытиться.
Дышать это здорово.

нас окутывал то туман, то жар

Или, может, лучше задыхаться?

и при этом никуда не хотелось бежать

Пламя танцует у Рейнара в глазах — аквамарин загорается, угольки оказываются на ресницах и в уголках глаз; красиво, и потом в них будет много пепла, Цири вытряхнет его из собственных волос, может расстелет вокруг, может Алвину даже понравится. Цири подаётся вперёд, ещё сильней смазывает границы, нарушает и чужие, и собственные — льнёт к руке, забравшейся в локоны; они ещё больше выцветают на солнце и оно забирает цвет, которого и так не было. Волосы у Цири не зимние, а просто сгоревшие — может их пламя в чужих глазницах когда-то давно обожгло и с тех пор так ничего и не восстановилось.

Просто пошло по пизде.

Рейнар тоже придвигается, тянет ближе к себе — тело становится послушным и даже малость мягким, из мышц уходит привычная твёрдость, Цири уговаривает себя, что можно расслабиться; Алвин, внезапно, оказывается живым, настоящим, а не просто образом в её голове. Образ был соткан из обвинений, нотаций, чужих костей, чей возраст она должна была определить на практическом задании — и проебалась; теперь в нём ещё что-то появляется, может змеиная настойка, а может просто змеиное всё, и именно змея стоило бы разглядеть в первую очередь.

Поцелуи тоже горькие, и если раскрыть пошире рот, можно увидеть, как капает яд; змеиный, конечно же, а Цири удваивает дозу, тянется максимально близко, покорно жмурится, глотает, ждёт медленной смерти (в определённых дозах полезно, но эта — точно не тот случай). Ей хватит крохотной капли чтобы отравиться навсегда.

и среди всего этого я видела нас

— Вы больше не думаете так? — спрашивает она когда отрывается; чтобы сделать вдох, сжать зубы. — Помните, что вы сказали тогда, в баре? По поводу именования моих чувств и вообще.

Она знает, что Алвин не передумал, и что целовать её может налитая в чашку настойка — просто тянуться в подходящий момент; она ведь, как он там отметил? Красивая девушка, мало ли, вдруг просто удачно рядом оказалась. Если это и есть пресловутый яд, то лучше бы выплюнуть преждевременно.
(и не думать о том, что поздно уже)

А Зеррикания и правда учит другому, конечно. Верить в судьбу, знать, что предначертанное непременно сбудется, что у всего есть смысл — значит был он и у выброшенной на задворки памяти зимы, у надорванных по краям кругов, оставленной вмятины в области груди. Здорово жить, когда думаешь, что смысл есть даже в том, что тебя потрошат внутренне — надрезают брюхо, как рыбе (осторожно, красиво), и смеются над тем, как беспомощно вываливаются внутренности, а ты ещё дёргаешься какое-то время, удерживаешь их обеими руками. Лопатками утыкаешься-то в песок, то в снег.
Попеременно.
Теперь настала очередь песка и Цири хочется спросить, как чувствует себя внутри этих совпадений Рейнар — сильным, или, наоборот, абсолютно безвольным, тяжело ли ему отрицать всё и не поддаваться, и почему он решил поддаться именно сейчас. И как решит завтра.

В следующий раз Цири целует сама. Откидывает волосы, что лезут в глаза и у скул сворачиваются влажными, прилипшими к коже узорами; жара не намерена отступать, ночь явно решает прожарить людей в пустыне до основания.
А от Рейнара холодом веет. Цири выпивает из него прохладу, сжимает на предплечье пальцы, гладит ими лицо. Порывается забраться сверху, но у костра всё ещё люди, пусть даже и вне круга — кто-то наверняка поглядит в спину, понимающе покивает головой или отпустит глупую местную шутку. Потому она просто отрывается от губ и скользит ими по щекам, крыльям носа, спускается к подбородку.
Цири не знает, когда Рейнар решит, что с них будет достаточно. Может уже сейчас.

— Если вдруг в ответ на мой вопрос вы хотите сказать гадость, то лучше не надо, давайте утром. Или вообще не отвечайте, — тихо хмыкает она, улыбаясь.

Цири кажется, что жара смотрит ей в спину огромными глазами — огня в них даже больше, чем в глазах Рейнара, отражающих пламя костра. У жары рыжие волосы и тёмные зрачки, и они просверливают в ней ещё большую дыру, и скоро точно что-то вывалится наружу — если не внутренности так неуместные чувства, которые стоило бы запереть, просто чтобы не мешались; они ведь мешаются всегда. Даже когда всё, казалось бы, прекрасно.

Потому Цири смотрит на Алвина и к жаре не оборачивается,
может, если смотреть достаточно долго, она станет для него отдельной жарой, и дыра появится даже в нём.

+3

8

http://sh.uploads.ru/HP2yu.png http://sh.uploads.ru/eETHA.png http://s7.uploads.ru/w1mc7.png

Он гладит Ее по волосам.
Они - настырные - лезут прямо в глаза, падают на скулы, скользят по шее, рассыпаются, когда пропускаешь сквозь пальцы. Цири тоже такая: вся непослушная, любопытная, вьётся вокруг и проскальзывает мимо всяких границ. Ее и удержать пытаешься, прикоснуться к волосам, упорядочить рвущийся хаос. Да можно ли? Пройдет мгновение, другое и снова волосы закроют глаза, окружат своим ароматом, будут литься пепельным потоком навстречу, если смотреть только на них, то будет казаться, что кругом все замело и от снега некуда деться.
От Цири, вот, тоже некуда. У Рейнара не получилось даже в далекой Зеррикании.
Быть может, отправься он даже на самый край света, выбери максимально удаленную точку от девушки, то пройдет месяц-другой, а она снова окажется рядом. Сядет у костра, или что там будет рядом, протянет навстречу руки, а Рейнар сам распустит эти серебристые волосы.
           Наверное - судьба. Или что-то очень на нее похожее.
           Или Цирилла такая упрямая, что может прогнуть волю самых жестоких богов, сломать любые границы: будет биться в них кулаками, разбивать костяшки в кровь, а все равно добьется. Лису хочется спросить: неужели и правда цель оправдывает средства? Неужели эта цель того стоит? Может и стоит. Может и Цири просто привыкла сражаться.

Он закрывает глаза - пусть целует, раз нравится.
Ладонь опускается на спину, замирает между лопаток. У нее даже позвонки выпирают, словно хотят прорастить сквозь кожу костяные шипы, упрочить собственную броню, но броня пропускает Рейнара, а Цири касается мягкими губами скул и подбородка. Ему кажется  - она целует морщины в уголках губ, составляет свою некую карту, только очень аккуратно, чтобы не спугнуть, чтобы не заставить пробудиться чужой разум и чтобы он вновь не причинил боль самой девушке.

               как у нее получается идти вперед даже несмотря на то,
               что утром и правда может быть новое испытание?
               лис придумывает экзамены походя, ставит барьеры за своей спиной и
               смотрит: сможет ли цири их снова перепрыгнуть/обогнуть/сломать.
                            впрочем, экзаменов больше не хочется.
                            не в университете уже.

Он вдыхает воздух глубоко, придвигает ближе к себе, снова пытается убрать волосы, чтобы посмотреть на женское лицо; как-то не сразу понимает, что для этого еще нужно открыть собственные глаза, но от легких поцелуев - хорошо и спокойно, в этой жаркой ночи можно даже тонуть (тогда на такое и смотреть смысла нет).
Прежде чем ответить, ласково заправляет волосы за ушко, касается его пальцем и кожа - бархатная.
Цири вся сейчас мягкая, худенькая, легкая, доверчиво тянется ближе.

         - только дураки не меняют мнение за всю жизнь.

Ночь тоже касается поцелуями.
Может когда Цирилла перестает, то начинает она? Выходит огненно, горячо, опаляюще, еще сушит и вызывает жажду. Сейчас бы чистой ключевой воды /желательно ледяной и из горного ручья/, но есть только эта настойка - разожжет жажду еще сильнее, будет царапать шипящими угольками горло.

         - ты знаешь, это беда всех, кто учит: они считают, что лучше разбираются в том, что хорошо или плохо для других, что просто всё знают лучше. имеют право и учить и поучать. - Рейнар гладит Цири по плечу, открывает глаза, чтобы посмотреть на нее. И у Цири не зеленые радужки, а два огромных омута (близко, близко, близко). - но я не должен был, хоть все еще считаю, что ты бы могла выбрать кого-то моложе и лучше. я не закончил. - Лис вздыхает, целует глаза и длинные пепельные ресницы щекочут губы. Они - невесомые, если прикоснуться щекой, то будут мягче крыльев бабочки. - после - все было не так. неспокойно, неправильно, словно где бы я ни был, а ты следовала за мной, но тебя не было. и я подумал, что если еще раз увижу тебя, если ты все еще будешь считать, что я нужен тебе,  то значит так и должно быть. и что не стоит так легко от тебя отказываться.

Он замолкает.
Теплое дыхание на скулах оседает огнем (почему-то не больно, хоть и должно бы).
Рейнар хмурится, трет ладонью лоб и встряхивается. Глаза - ясные, мысли - не очень. Если остаться здесь, то он снова будет пить и слушать монотонные удары барабанов, так и вся ночь пролетит в дурмане.

         - знаешь, пойдем отсюда. все-таки мы - гости и пора бы уже честь знать.

Он фыркает, подмечает хитрые (любопытные) глаза вождя, кивает ему, жестами сообщая что уходит, тот кивает в ответ.
Тело - тяжелое, слишком расслабилось, отогрелось, теперь не хочет покидать мягкие шкуры и исчезать с линии огня. Рейнар поднимается, берет Цири за руку. До их лагеря совсем недалеко, дорогу он знает по памяти, мог бы определить ее даже в кромешной тьме, но сейчас звезды сияют и от Цири тоже исходит свечение, можно и не искать фонарик, когда держишь естественный и живой свет в ладони.
Впрочем, Рейнар все-таки ведет ее не в лагерь (хоть его огни и палатки виднеются неподалеку), а к реке.
Ночами от нее пахнет свежестью, в темноте стрекочет и шуршит мелкая живность, даже лягушки квакают. Становится чуть прохладнее, но только снаружи, внутри все равно огонь не гасится. Лис отпускает руку и склоняется к прозрачной глади, умывает лицо, стирает водой пыль со светлых волос.

         - ты останешься?

Он стряхивает капли воды с рук, садится на песок и смотрит на девушку.

Наверное где-то еще так бы все не сложилось. Рейнар понимает, что если бы они оба остались там, в родном городе, то он бы еще долго мучил ее, даже сам того не желая. Среди узких улочек, старинных камней мостовых, множества переходов, спрятаться было бы проще, создать лабиринт на подходе к дому и считать, что вот так будет все-таки лучше. В Зеррикании - не получается. Пространство открытое, душа открывается ей в ответ, пускай неохотно, но неотвратимо.
                         Лис протягивает руки к Цири.
                         Отпускать ее, правда, н е  х о ч е т с я.
                                               Утром не захочется тоже.

[nick]Reynard Alvin[/nick][icon]http://s8.uploads.ru/jWwAl.png[/icon][char]рейнар алвин, 42[/char][lz]<center>горячее июльское <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=340">солнце</a>
меня гладило по волосам</center>[/lz]

+3

9

[status]нет, я не шучу[/status][icon]https://i.imgur.com/evqRiir.jpg[/icon][lz]ты заходишь в разные дома <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=723">одним и тем же</a> телом.[/lz]Кругом жарко, а Цири зябко поводит плечами, глядя на Рейнара — он так старательно выковыривает боль из огнестрельной раны, что у него даже получается. И от этого зябко.

Подвоха, может, и никакого нет — а ты его всё равно постоянно ждёшь; Цири прокручивает слова Алвина в памяти и некоторые задвигает поглубже, заменяя их новыми. У неё неплохо получались аппликации в детстве, сейчас тоже стоит попробовать.
Так мне страшно превращается в неправильно и неспокойно, а кем ты хочешь быть сама в не стоит так легко от тебя отказываться.
И Цири думает, что не зря знобит, не зря обнимает дрожь, и целует тоже она, наверняка — просто лицо Рейнара. Она кивает в такт его словам, считает мурашки, угли в глазах, морщинки у глаз, песчинки под пальцами. И всего становится так много — и так важно, что она даже улыбается невольно, снова, и прогоняет озноб.
Пусть со временем все обещания и попытки неизменно обращаются ожиданием подвоха, с Цири их ещё не так много приключилось — а ещё она так сильно хочет во всё сказанное верить, что ей и удаётся легко.

Она сама будто бы прикладывает руку Рейнара к своей груди, показывает ему — вот, смотри, здесь мне больно; а Алвин кивает, как всегда сосредоточенно, и извлекает осколки чего-то некрасивого наружу, выковыривает пули, залечивает дыры и шрамы. Дыхание сбивается, но теперь совсем по другим причинам.

[indent] день перетянет — ночью

Рейнар поднимается и легко разрывает круг — только это теперь не больно.
Он будто бы и не разрывается даже, просто расширяется, смыкается вокруг них самих — и передвигается тоже следом; Цири думает, что у неё и шанса не пойти-то не было, иначе как им теперь вообще расставаться. Она сжимает чужие пальцы, движется осторожно, чувствует, как на голые ноги налипает песок, но пока не стряхивает.

Лица людей у костра смеющиеся, сейчас даже красивые — ну или правду говорят, и красота просто сама глядит из чужих зрачков; мир значительно иным воспринимается, когда боль из тебя извлекли наружу, выбросили, и заново научили дышать. Всё будто бы в новых красках, со смыслом; даже насмешливые взгляды и лукавые улыбки легко простить, ведь Цири не против даже — пусть глядят сейчас, она хочет чтобы это не заканчивалось не заканчивалось не заканчивалось.

Если бы на небе было солнце, оно бы расцеловало их всех в висок, разгладило волосы, может и жгло бы даже слабее обычного — но сейчас властвует луна, и она тоже усмехается, мягко щурится, прикасается к волосам (они не разглаживаются, а извиваются). Цири не знает, взял ли Рейнар с собой змей, но не видит их ни рядом с ним, ни в песке — сердце в груди глухо бьётся о рёбра, горечь внутри как будто бы заменяется сладостью.
Ей становится даже немного неловко — так много радости, а ещё желания ухватить это мгновение и не выпускать его. Придётся, наверное, но подумать об этом стоит потом.

[indent] упавшие звезды подметаю

Пока они добираются до воды, Цири постоянно считает в уме что-то — валяющиеся под ногами камни, или проскользнувших мимо забавных фенеков; здешние, кажется, даже людей особо не боятся, а сами тянутся к костру.
Рейнар спускается к реке и Цири оглядывает окрестности уже по привычке — будь это романтичная сага, так они бы, наверное, купались в реке всю ночь, но на практике в воды Зеррикании лучше не лезть без предварительной защиты и подготовки, особенно по ночам. Но эти места Алвину известны лучше — значит спокойно умыться можно, никто не утащит на дно погулять.

Цири вглядывается в Рейнара — как капли стекают по рукам и волосам, забираются куда-то под одежду; может даже смущается на долю мгновения и отводит взгляд.
Водная гладь успокаивает.

— После того как вы извинились — дважды, — хмыкает она, — да ещё и признали свою неправоту.. Ну я даже не знаю. Неловко будет не задержаться.

Цири смеётся в конце фразы и подходит поближе, опускается рядом на песок.
По ночам вода кажется ей почти чёрной — будто кто-то ночь не только в небе, но и в водной глади расплескал, укрыл местных обитателей плотным антрацитовым покрывалом.

— Мне тоже вас не хватало, — тихо признаётся она, всё ещё глядя прямо перед собой; в воду, в темноту, в ночь, может даже в жизнь (сколько существ живёт именно ночью и именно здесь, сколько всего настоящего кругом, движущегося по заданному кем-то ритму).
— Я всё время думала — вот вы увидели бы это, и что бы сказали? Что бы сделали? Вы бы накормили сперва ребёнка или мать? Покупали бы картошку или что-то мучное? Вам бы удалось найти вену для укола, если у человека обезвоживание? И умеете ли вы вообще ставить уколы?

Цири говорит, наверное, не о смешных вещах — но всё равно улыбается, особенно когда укладывает голову Алвину на плечо, и зарывается в его одежду носом. Надышаться будет сложно. Прикосновений тоже постоянно не хватает.
Она думает, что легко приняла это всё как неизбежную данность; может и правда в силу возраста получилось легче, просто есть и есть, ладно. Где-то Цири, видимо, очень давно потеряла часть себя — или просто подарила её на память, прямо как шахматы; а потом Рейнар пришёл и всё стало цельным, наконец. И правильным.
Ну как было не принять?

— Я надеюсь вы живёте в отдельной палатке, да? — сбалтывает Цири и потом заливается румянцем; хорошо, что ночью не так заметно. — Интересуюсь с целью понять, сколько будет соседства..
(и не выселите ли вы меня, кстати)
(с вас станется)

+3

10

я бы любил тебя. даже если бы ты создана,
ветром, пеплом, порохом, бурей в пустыне,
островом, океаном, планетой, городом
http://s7.uploads.ru/iDzOH.png http://s3.uploads.ru/91gKi.png http://s5.uploads.ru/MTpPz.png

Цири все еще напоминает странное наваждение.
Вот ее не было, а вот - появилась.
Вчера было опаляющее солнце и песок, забившийся под одежду, скрипевший даже на зубах, а сегодня - ночь и пахнет пряностями, алкоголем и какими-то горькими травами. Еще немного пахнет весной, но в том заслуга, конечно, Цириллы. Почему-то за собой она принесла эту свежесть и легкость. Списать ее на ночь у Рейнара не получается. Он, ведь, помнит множество совершенно других ночей и в каждой болела голова от духоты, хотелось вдыхать глубоко, а получалось - поверхностно и неровно. Постель была похожа на клетку, в палатке невозможно было расслабиться, стащить с себя без остатка собственное раздражение; покой не приходил даже под открытым небом. По крайней мере тот покой, который чувствовался сейчас.
Подобное трудно описывать.
Так чувствует себя человек, болевший нескончаемо долго, привыкший к слабости по утрам, мигреням и боли в теле, а потом, вдруг, очнулся утром после затяжного беспамятства и оказалось, что болезнь отступила: тело вновь стало легким, голова ясной и не было слабости. Разница, потерянная и забытая, со страшной силой выступила наружу и прежнее больное состояние теперь казалось до одури невозможным. Хотелось спросить:
 
                                                 "разве не понял, что было плохо?"
                                               - понял. но только когда, вдруг, стало всё хорошо.

Сквозь звездный свет можно разглядеть чужое лицо, заметить проступающий румянец, протягивать руки, а потом ловить легкое тело, обнимать за талию. Цири улыбается, краснеет, смущается, а в ответ ей тоже хочется улыбнуться (краснеть и смущаться рейнар все-таки не умеет). И, конечно, это совсем не любовь, но, наверное, что-то очень на то похожее. Во всяком случае все кусочки мозаики сложились правильно, встали ровно так, как задумали неведомые южные боги, а если у Рейнара не получается понять смысл сложенной картины, так в том уже не вина неизвестных сущностей. Это просто Лис что-то ценное спрятал так глубоко, что теперь откапывать получается медленно и аккуратно - вот ровно как его драгоценные кости.

Еще можно даже не прикасаться.
Лис чувствует - сердце у Цири бьется под ребрами (не так громко как барабаны в деревне, конечно, вероятно даже погромче), а от дыхания на шею ложится теплый воздух, приятно вибрирует, рассыпается мелким песком. Если заберется под одежду, он даже не будет так уж возражать, может сам подставится - пусть сыпется больше и чаще. Сейчас Рейнару даже не хочется недовольно поджимать губы и качать головой, пытаясь оспорить и уточнить чужие слова, выразиться максимально конкретнее, чтобы смысл дошел ровно тот, что вкладывал дотошный ученый - к черту. Он и правда извинялся и правда не хочет, чтобы Цири сейчас уходила. Если для этого нужно смолчать, то не так уж это и трудно (хоть раз). Вместо этого он фыркает, улыбается, слушает мягкий голос.

             и все же лис - прав. ей пошло на пользу предоставленное время.
             не охота отца, не лекции антрополога, не друзья из оксенфуртского университета.
             лис хотел, чтобы у цири появилось что-то свое, ее особенный и бесценный
             опыт. такой, после которого можно смотреть в чужие глаза прямо и не думать,
             что все знания - заемные, холодные, обезличенные, не несут никакого окраса,
             не прожиты лично, а лишь пересказаны. цири теперь и сама источник мудрости,
             пускай еще крохотной, не отшлифованной, но живой и самостоятельной.
             для рейнара подобное было важным. насколько важно для цири - покажет время.

Да. Он умеет делать уколы. Хоть не является врачом, но оказывать медицинскую помощь умеет. Выбрал бы то, что будет дольше храниться, а накормил бы сначала мать, особенно если она сама - кормящая.  На вопросы Цири он тихо выдыхает, сжимает ее ручку, то ли поддерживая, то ли просто в знак того, что слушает внимательно.

          - да, я умею ставить уколы. но я рад, что ты прикоснулась к этой стороне жизни самостоятельно.

На следующий вопрос он молчит несколько долгих минут, прикрыв глаза и касаясь губами женской щеки. То, что Цири краснеет, он чувствует своей кожей - по ней бежит жар. Рейнар улыбается ее пояснениям, а в голове пусто, легко и туманно. Голос невольно становится густым и чуть хриплым, слова срываются тихо, словно кто-то во тьме тоже ждет, затаившись, ответа.

          - да. тебе показать ее?

Конечно, можно было бы сказать, что Цири может жить там, где ей нравится и лагерь их давно устроен со всеми удобствами, необходимыми в случаях долгого пребывания на чужой местности. Да и палатки другие найдутся. Но уточнять, конечно, смысла нет никакого: и так ясно где девушка хочет быть. И с кем - тоже.

Он опирается локтем о песок, разворачивает к себе ее лицо и целует подставленные губы. Все еще мягкие, все еще с привкусом горечи, только на кончике языка странная сладость. Ее выпивать нужно куда осторожнее, чем змеиную настойку, обжигает горло сильнее. Лис притягивает Цири ближе к себе, скользит ладонью по ножке, тянет ближе, чтобы перетянуть девушку на себя, сжать в объятиях, упасть на песок (пусть в волосах тоже путается). Дальше - подбородок, шея, плечо и ключицы. Стоило бы быть ласковым, но пальцы сами сжимают бедра, придавливают к себе, поцелуи выходят жадными. Она выпивала из него все холода и студеные зимы, что же, теперь он будет пить ее весеннюю свежесть.
И дыхание смешивается, и волосы путаются. Хорошо, что ночами никто не ходит купаться к реке - можно забираться ладонями под майку, пересчитывать прикосновениями ребра и позвонки. Если сердце у Цири в клетке, то хочется знать где же проходят ее костяные границы (потом поцеловать каждую).
Он отрывается от губ ненадолго, вдыхает свежий воздух. Еще немного - остановиться станет мучительно трудно, больно физически, вот только отнять руки - не получается: они путешествуют по бархатной коже, ласкают ее, забираются под одежду и если не губами ловить дрожащие вздохи, так можно взглядом заалевшие скулы, напряженно бьющуюся венку на шее, ставить себе пометку потом покрыть ее всю поцелуями.

          - знаешь, в зеррикании есть обычай: самое важное, все обряды и таинства, проходят под открытым небом, чтобы свидетелями были земля и ветер, звезды и небо. под оком богов нельзя лгать и нельзя нарушать клятвы, данные ночью  наедине со всем миром. еще считается, что все путники, возвратившиеся домой ночью, вернулись потому, что их привели сами боги.

Конечно, не все боги добрые. А Рейнар не очень-то любит свидетелей, но если подумать, то покажется, что именно местные божества вели их из самого Оксенфурта. Еще стоит разобраться кого даже дольше. А кто, и правда, вернулся домой.

[nick]Reynard Alvin[/nick][icon]http://s8.uploads.ru/jWwAl.png[/icon][char]рейнар алвин, 42[/char][lz]<center>горячее июльское <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=340">солнце</a>
меня гладило по волосам</center>[/lz]

Отредактировано Avallac'h (2019-06-30 13:34:16)

+3

11

[status]нет, я не шучу[/status][icon]https://i.imgur.com/evqRiir.jpg[/icon][lz]ты заходишь в разные дома <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=723">одним и тем же</a> телом.[/lz] [indent]  [indent]  [indent] люби меня люби меня люби меня люби

Цири теряется.

В телесности, спутанной вязи ощущений — на каждое приходится по смазанному поцелую, или может колючему поцелую, а может даже поцелую острому, и всеми ими Рейнар как будто забирается под кожу и целует именно там, перебирает пальцами не рёбра, а мысли, сжимает в ладонях не бёдра, а обрывки страхов.
И это кажется странным.

О чувственной стороне жизни Цири известно мало; Мистле это единственная, кого она может внятно вспомнить, возможно потому, что Мистле была единственной, кого Цири несколько раз даже обнимала по ночам. Иногда ещё Кайлей чертил губами дорожку из влажных поцелуев у неё по шее, и потом Цири долго тёрла кожу жёсткой мочалкой (после Мистле тоже, кстати — ей хотелось снять с себя испачканный слой и заменить его новым). Но снять нельзя, потому оставалось только просиживать в душе часами.
А теперь Рейнар. Рейнар тоже целует, обнимает, и душ в Зеррикании наверняка отыщется — Цири думает, что ей почти интересно, захочется ли потом стирать кожу до крови и срывать с себя следы чужих прикосновений, точно как грязную, липнущую к телу одежду (от жары, или, может, от холода).

И если смывать не захочется — вот это, конечно, вау. Цири не хочет сравнивать и всё равно невольно сравнивает, прислушивается к чему-то внутри; что почти уснуло под заботливыми руками Алвина, сбросило с себя жалкие крохи имеющийся брони, гордо выступило вперёд, и Цири за собой толкнуло.
Она заглядывает внутрь себя и видит там и любовь, и желание, и страха ведь нет — неизвестно, появится ли он после. Цири раскрывает глаза, глядя на то, что делает Рейнар — потом снова закрывает их и
улыбается-улыбается-улыбается.

Тело расслабляется, становится малость даже неповоротливым — жар пробирается в него сквозь отверстия, остающиеся от поцелуев, и кровь привечает жар радостно, ускоренно гоняет по венам кислород, вынуждает сердце биться быстрей. Цири хватает ртом воздух, целует в ответ и зажмуривается (одними прикосновениями Рейнар оставляет на теле ранки и другими сразу же их залечивает, настоящая магия).


люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня.
даже если я не буду той, кем ты захочешь, — всё равно люби.


Голос Рейнара кажется близким как никогда — Цири отрывается от него чтобы прислушаться, недоверчиво хмыкнуть, оставить на чужой загорелой коже ещё один поцелуй. Налипший на ноги песок перекочёвывает на чужие брюки, а с них снова на её ноги — песчинки обнимают вместе с Алвином, даже почти не царапаются, а ещё в Зеррикании песок самый чистый, наверное, хоть и остаётся песком.

Цири думает, как удивительно слышать от Рейнара об обычаях, призванных доставить определённый дискомфорт — но ей, честно говоря, всё равно, где он решит оставить её совсем без одежды.

От шуток, впрочем, не удерживается.

— Значит, клятвы нарушать нельзя, и лгать тоже? — ёрзает на чужих бёдрах она, устраиваясь поудобнее; на секунду складывает руки на груди, склоняет голову набок и улыбается. — Предлагаю тебе поклясться, что ты женишься на мне по возвращению, и что всегда будешь соглашаться со всем, что я и говорю, и ещё мы никого не пригласим на свадьбу и сами тоже её прогуляем.

И смеётся — чтобы Рейнар понял, что она шутит (но стоит, наверное, уточнить).

— Я шучу, если что.

Цири не слишком задумывается о том, как оно сложится в дальнейшем. Она вообще не знает, что приключится завтра — может на Зерриканию свалится метеорит, или она умрёт от укуса какой-нибудь ядовитой пустынной змеи. Её нельзя назвать мастерицей строить планы; спонтанные действия лучше удаются Цири, они кажутся проще, логичнее, искреннее.
Рейнар это, конечно, другое дело — у него всё просчитано на двадцать пять лет вперёд; Цири сомневается, что было просчитано и это, так что о чём тут вообще спорить.

Ночь мягко подталкивает в спину, забирается в волосы; Цири снова склоняется ниже, и ещё ниже — клюет Алвина в лоб, спускается к шее, втягивает знакомый запах и прижимается щекой к щеке. Ей кажется, что зерриканские звёзды и правда обмануть невозможно; они вглядываются в её спину и прикрытые глаза Рейнара, вглядываются пристально и может только малость насмешливо, и полог темноты становится всё плотней.
В Зеррикании ночами и правда темно — никаких машин на трассах и вездесущего электричества, фонарей, играющих в догонялки с чужими тенями. Темнота легко становится абсолютной, даже напитавшаяся солнечного света луна не рассеивает её, подлинную и вездесущую.
Цири отрывается от Рейнара чтобы убедиться, что он достаточно близко — и она его держит, любит, хочет и различает.

И так будет всегда.

— Пред очами богов, которым нельзя лгать, — шепчет Цири ему на ухо и улыбается, — я остаюсь рядом с тобой дабы хранить и оберегать тебя, и принимаю тебя на долю хорошую и долю плохую, долю самую лучшую и долю самую худшую, днём и ночью, в болезни и здоровьи, ибо люблю тебя всем сердцем своим и клянусь любить вечно, пока смерть не разлучит нас. Ну или пока ты не пошлёшь меня нахуй.
(и хихикает)

Она втягивает воздух в грудь шумно, вдох выходит немного сиплым — вздрагивает, целует Рейнара в губы, отстраняется.

— Заодно и проверим, правдивы ли зерриканские обычаи, да?

И снова улыбается.

Улыбаться рядом с Рейнаром Цири удаётся легко, прикасаться к нему — тоже легко, и она забирается под футболку пальцами, осторожно касается ими кожи, хочет пересчитать крохотные шрамы (они есть у всех, наверное?) и родинки, но этого ночь не позволит.

Потому Цири решает не использовать глаз — и пересчитывать их губами.

+3

12

http://sg.uploads.ru/2PFsS.png http://s7.uploads.ru/THWc8.png http://s9.uploads.ru/JsYQN.png

Ночь спеленала, завернула, укутала.
Пухом подбила песок, громкость прибавила у реки, сверху накинула темные вуали, чтобы спрятать от всех непрошеных гостей, их случайных глаз, всех звериных свидетелей сделала немыми и робкими, не дает им знать человеческой речи, чтобы не выдали ничего случайно. Ночь хранят звездоокие боги, что же, пусть так и будет.

Рейнар падает на эти песочные перины, тянет за собой Цири.
Ее держать рядом. Если тонуть - так вместе. Чтобы потом смотреть из далекой синей глубины на пробивающийся солнечный свет, утром не думать о том, что хоть что-то здесь было не к месту или неправильно. В конце концов, сколько знаков еще стоило бы послать зерриканским божествам, чтобы Рейнар их услышал? Он уши закрывал старательно, глаза отводил, отступал всякий раз. Но они все равно привели к нему Цири. Всеми тропами и перепутьями, каким-то непостижимым образом, помогли выбирать его дороги. Чудо. Совпадение. Чей-то замысел. Пусть называют как хочется. Он убирает серебристые пряди от ее глаз, целует мягкую кожу.
Цири - это тоже вода, ее можно пить. Только насытиться ей никак не получается: в конце концов в Зеррикании слишком жарко для этого. А еще, как и воду, ее нельзя удержать надолго. Она все рвется, перетекает из положения в положение: то ближе прильнет, то вдруг отдалится.

Лис только тихо шипит на чужие неосторожные действия, пальцами сжимает бедра. Змеи ядовитой настойки не следят из песка, не ползают рядом, но свернулись у горла, да и вовсе весь свой яд истратили, а теперь что и могут - так это шипеть ласково. Своими раздвоенными языками целовать острые ключицы, прикасаться прохладной чешуей к обнаженной коже, обвивать стройные ножки.

     И от слов женских Алвин все-таки замирает, смотрит, выгнув бровь, недоверчиво. Пытается осознать звучащие фразы, успеть их обдумать, решить теперь как с ними быть. Они тоже, подобно змеям, сворачиваются в груди. Из-за них там становится тесно (тесно, тесно, тесно). Рейнар не понимает почему, но невольно пытается понять насколько было бы правильно так торопить события, стоит ли оно того, но если Цири захочет, то может он и правда готов попробовать. Хмурится, открывает рот, чтобы что-то ответить, например спросить у нее:

                                               ты и правда этого хочешь? я, ведь не буду слушаться и
                                               соглашаться, а твои родители наверняка не одобрят такой союз,
                                               но, идея прогулять собственную свадьбу звучит весело.

И хорошо, что ответить не успевает (а еще стоит ли сказать спасибо за то, что, хоть на мгновение, отвлекся от этой жаркой близости и того, как концентрируется огонь на этих случайных движениях цири?), что успевает дослушать и не перебивать. Она смеется, Лис - улыбается. Ему хочется сжать в крепких объятиях непослушную, юную девушку чтобы вырвать из нее рваный вздох и сказать, что не стоит так больше шутить, но вместо этого просто отвечает на поцелуй. 

           - я могу поклясться тебе, что по возвращению всё не закончится. если ты, конечно, этого хочешь.

Но если совсем недавно признания свои путал в пепельных волосах ее Алвин, то теперь это Цири отпечатывает их на скулах, губах, подбородке. Рейнар может только вглядываться в ее глаза, пытаться почуять подвох, но вот только чтобы увидеть ложь, нужно чтобы она ее хоть раз произнесла для него. Цири - не лжет. Может кому-то другому: родителям, друзьям, а ему - нет. С чего бы такая уверенность, он и сам до конца не понимает, зато точно знает, что доверять ей и верить получается на удивление просто.
Лис дергается, прижимает девушку ближе, отталкивается рукой от песка, садится на землю и притягивает в свои объятия ее еще ближе. И так уже кожа к коже, но, выходит, что этого мало (одежда еще мешает). Он заглядывает в зеленые яркие глаза (зрачки расширены, радужки - светятся ярким пламенем), а по коже гуляют серебристые пальцы луны. У Цири, ведь, тоже на щеках и губах песок, только призрачный, весь из платины, не царапает, его даже рукой не получится ухватить, зато можно губами и поцелуями (по вкусу будет похож на нектар).

           - я всегда обещаю лишь то, что точно смогу исполнить. например то, что не стану больше от тебя отгораживаться и не оттолкну по надуманным причинам, по любым причинам - не оттолкну. не знаю почему ты меня выбрала и почему выбираешь до сих пор, но я клянусь тебе в том, что не слышал ничего прекраснее и честнее, чем то, что ты сказала. - Он говорит серьезно, но все равно фыркает, опускает голову, дышит куда-то в подставленное плечо. - впрочем, пожалуй,  твои слова - это самое ценное, что у меня теперь есть. хоть я все равно считаю, что у тебя есть право однажды передумать.

Чтобы Цири передумала, Рейнару совсем не хочется.
Он бы, пожалуй, записал все ее слова и спрятал в какой-нибудь защищенный сейф, чтобы хранилось как доказательство. Чтобы он в любой момент сам мог бы их переслушивать, убеждаться что было, что верно запомнил. А все клятвы Лис, по правде, считает пустыми и глупыми, ну зачем они, если можно каждый день подтверждать их поступками?
В крайнем случае, если Цири еще хочет что-то сказать, то пусть говорит прямо в губы, выдыхает своим горячим дыханием в его горло и не обязательно посвящать богов в эти тайны, совершенно не нужно им знать всего, и так, ненасытные, смотрят, и так слишком близко к обнаженным и раскаленным секретам.
Чтобы проще их было спрятать, надо узорами рисовать на теле - пусть кожа запоминает чужой тайный шифр и никому его более не выдает.
Он стягивает футболку, переворачивается, подкладывает ее под женскую голову и улыбается. Кстати, столько улыбаться ему непривычно тоже, да и показывать этого совершенно не хочется. Потому улыбается ключицам, плечу, шее, целует подушечки пальцев, тонкое запястье и бьющийся рвано пульс.
Он еще хотел до палатки дойти, как же это, все-таки, глупо.
Если уже постель застелила ночь, если подбила песок нежным пухом, сверху укутала в чернильные покрывала, разбросала блестками звезды. Вместо горьких настоек теперь есть живая вода, вместо множества-множества разговоров - распахнутые объятия. Ну и какие тут могут быть сказки про злую ночь?
                    не отбирает
                      дарит

[nick]Reynard Alvin[/nick][icon]http://s8.uploads.ru/jWwAl.png[/icon][char]рейнар алвин, 42[/char][lz]<center>горячее июльское <a href="http://glassdrop.rusff.ru/profile.php?id=340">солнце</a>
меня гладило по волосам</center>[/lz]

+2


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » альтернативное » oxford comma: locked-in syndrome