роли и фандомы гостевая нужные персонажи хочу к вам

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » прожитое » животворящий флоу


животворящий флоу

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://s5.uploads.ru/VX0RU.jpg
✖ ✖ ✖ ✖ ✖

долохов заводит знакомство с ростовым. ростов заводит апельсин.
это было третье марта 1806 года и даже немного больше.

+5

2

В потоке грохочущей мартовской грязи, пенящейся и хлюпкой, здание Английского клуба — как уроненный в чёрную землю сада рахат-лукум, соскользнувший с ребячей руки. С мезонином, похожим на куб янтарных бисквитов, с колоннами точь-в-точь как жирные полосы взбитых сливок, застывшие в воздухе. Густо и остро пахнет весной.

У Долохова текут слюни. Не из-за восточных сладостей, сливок и грязи. Не из-за весны — говоря откровенно, первой в его всамделишной жизни — но из-за содержимого Английского клуба. Живого, мясного, волнующего содержимого. В общем месиве — лишь один по-настоящему лакомый кусок.

Сани, расшаркавшие вдоль полозьев серь рубленого вперемешку со снегом льда, мягко тихнут. Фёдор почти вываливается. Следом за ним — рассчитавшийся с ямщиком Анатоль, Анатоль Курагин — извечный Долохова друг, вьющийся всегда где-то сбоку, где-то на периферии зрения, точно княжеской дочки собачка на ремешке. Сегодня его воротник задран особенно высоко и прямо. Он сдавливает и без того вытянутую, грушеподобную морду Курагина с двух сторон; и эта его узкая, отделанная по́верху завитками волос голова точно не сшита с телом, а давится из него накрахмаленным хомутом. Точно его голова — капля жижистой мази, лезущая из тюбика.

Они оба в парадных мундирах. Долохов — для всех окружающих сызнова — офицер Семёновского. Его мундир — цвета живого рака, и пуговицы на нём, как ямы от вырванных трубчатых лапок. Ему нравится так ходить; нравятся красные в нáпыли золота эполеты, нравится запах сукна, идущий от разодетых. Не нравится только, как неуклюже, как вязко колышется его тело в одежде. Ещё не привыкло к ней. Будто сочится, промачивает сухое, хрустящее кипельной белизной бельё.

Воздух в клубе — напоенный запахом окаймлённых усами и бакенбардами ртов, запахом свежих, ещё исходящих паром мундиров; но чистый, без нотки солдатщины, выдраенной ещё в первые сутки по возвращении в Москву столичным мылом и лаской родных.

В клубе празднично и роскошно. Федя приглядывается, цепляет из общей картины детали. Разговоры весёлые. На тонкую бечеву светского трёпа нанизаны, точно бусины, изменщик-поляк Пржебышевский, изменщик-француз Ланжерон, целое войско изменщиков-австрийцев, старый, обрюзгший и неспособный Кутузов, которого хорошо бы давно снести на задворки истории, а также его Императорское Величество Александр I, неопытный, нежный и невозможно милый, вверившийся злою волей старому олуху.

Долохов сразу же замечает Ростова. Ростов — мягкий, всё ещё светлый юноша, но каждый, кто его видит, пусть и впервые, неизменно подумает: как же он возмужал!

Долохов видит его впервые. У него — никаких сомнений.

Он чувствует лёгкое головокружение (тело его безбожно подводит), чувствует общее и сугубо личное настроение, липнущее снаружи и изнутри к плоти, как толстый налёт гороховой плесени. Чем-то острым, жирным и пряным веет с кухни, с того котлована, в котором варят жраньё на двести пятьдесят штук членов Английского клуба и пятьдесят штук гостей, собравшихся здесь не ради еды, но для чествованья героя войны — всеславного Багратиона, принёсшего, тем не менее, позорное и разгромное поражение. И всё-таки, Федино тело — сохранное; его глаза — превосходно рабочие, и он видит, как ходят у бывших вояк на гражданке сизо выбритые кадыки, когда они слышат запах телячьих медалек в молочном соусе.

И у Долохова ходит кадык. Он ныряет из одного кружка в другой, слушает там и здесь: от Нарышкина к графу Растопчину, от Растопчина к шебуршащему шёпотом графу Валуеву. Фёдору неинтересно. Стрёкот косматой хрустальной люстры в преддверии хора звучит мелодичнее хора.

С каждым витком бесед и пути Долохов всё срезает пространство вокруг Ростова, как хитрозубая щука, обводящая эфемерным кругом кровящего карася. Ростов точно кровит; будто он чем истекает, будто в нём червоточина. Фёдор идёт почти что на запах.

Тот — в компании добряка-усача Денисова. Они перешли к окну: Ростов заколдовывает стекло зеркально бликующим взглядом; Денисов держит в правой руке бокал кипящего, точно тысячи солнц, анжуйского; левой хлопает зрящего друга там, где лопатки, рассказывая остроту. Денисов, по виду его, безмерно счастлив.

Фёдор подходит и сжимает руками плечи Василия, щерясь во все зубы.

— Денисов! дружище! Ты здесь, не здороваешься, не подходишь… Тебе не стыдно? А это кто? — дружище Федя, хмельной атмосферой и взбудораженный близостью, кивает блестящим взглядом на Николая, — Юный граф Ростов, полагаю?

Они сталкиваются глазами, вернее, Долохов сталкивает. У Коли глаза, как у агнца: влажные и дрожащие в пене шампанского.

Денисов открывает рот, и поток слов с обеих сторон, кипучий, как ворох бокалов игристого, захлёстывает оба розовые лицá. Денисов рад видеть Долохова, недавнего своего знакомца. Долохов позаботился об этом знакомстве заблаговременно.

— Знакомься, Николай, мой друг — Фёдор Долохов… Фёдор — Николай Ростов.

— Рад знакомству, — у юного графа мягкая, маленькая рука, не стёртая ещё в одну сплошную мозоль тяжкой службой. Мять её — одно удовольствие.

— Офицер снова, верно? — в складках Васильевых глаз собирается что-то, поразительно похожее на искреннюю радость за друга.

— Да, верно… Никаких больше мытарств в рядовых, — склабится и смеётся Долохов, и глаза его, голубые, стеклянные, остаются недвижны и незамечены, — А ты, Николай, я слышал, Георгия выхлопотал под Аустерлицем?

Разговор, полный военного дела, полков, офицеров, шинелей, солдат, рот и киверов, всевозможных наград и героев, дальше течёт, как по жёлобу, густо облитому маслом. Долохов знает: знакомство продолжится на обеде, где все втроём сядут рядом и будут звенеть вином, пока не упьются до вязи во рту.

Из дверного прохода выскакивает лакей. Докладывает Илье Андреевичу Ростову, который премило обязался держать и кормить сей вечер: “Пожаловали!”

Они — это Багратион. Фёдор кидает масляный взгляд на Ростова-младшего и видит насквозь, как в груди его, полное благоговения перед высшей властью, замирает и тихнет сердце.

+5

3

Беседы в Английском клубе не славятся разнообразием. Совсем не изящные и кружевные, как на светских вечерах, но учтиво-выразительные обмены приветствиями и новостями из штаба для тех, кто пришел затрезво, и переброс военными байками с грубо вплетенными шутками про австрийских куртизанок — для опоздавших. Темнеющие, блестящие как спинки майских жуков глаза офицеров подергиваются маслянистой пленкой, животы под упругими мундирами надуваются и врезаются в тугие пояса; тихонько позвякивают на груди начищенные трофеи, напоминая о том, что уж кто-кто, а они в это заведение попали заслуженно.

Николай рассеян и невнимателен, словно оглушенная рыба. Невидящим взглядом таращится в замерзшее окно и вполуха слушает нескладное повествование Денисова, спотыкающегося о собственный грудной хохот на каждом кучерявом каламбуре. В расчерченном тонкой рамой стекле зловеще пляшут свечи в оплавленных подсвечниках, и в их свете уродливо отражаются лица гусаров: они расплываются от искристого шампанского и вознесенного взаимными похвалами чувства собственного достоинства. И лишь на мгновение мерещится ему глумливая физиономия покойного Анисимова, приближающегося к ним. Ростов оборачивается стремительно, расплескав бокал, и вызывает громкое восклицание у Василия Дмитриевича.

— Полегче, друг мой! Что там такое ты увидел?!
— Прошу прощения, — медленно произносит Николай, сглатывая нервный ком, колючий как отцветший репей, и вновь отворачивается к окну. — Показалось…

Но Денисов уже забывает об этом и возобновляет незаконченную шутку, не обращая внимание на безучастность собеседника. Ростов отпивает из бокала и, прополоскав рот, судорожно проглатывает шипучий напиток. Шампанское вязко скатывается вниз по пищеводу.

Запотевшее от пьяного дыхания Английского клуба окно беззвучно плачет конденсатом. Паранойя, безотказно капитулировавшая в обществе, вновь простреливает картечью шатко выстроенную защиту: он действительно видел Анисимова. Видел его тонкую неприязненную ухмылку, видел упружистую походку и острый локоть, выставленный в присущей ему манере. Пусть в отражении, пусть размазанно, но спутать убранного им юнкера с кем-то из присутствующих он не мог. Однозначно не мог.

Тревогу разгоняет звучный возглас, на который Денисов, отвлекшись от рассказа, реагирует не менее эмоционально. Николай оборачивается аккурат к обращению к себе, и с удовольствием розовеет от того, что его узнали. «Поручик Ростов, уже произведен в офицеры», — поправляет мысленно, но не произносит вслух: желание бахвалиться остыло еще на дуэльном поле вместе с телом пораженного однополчанина.

Он невольно вскидывает любопытствующий взор и встречает взгляд незнакомца — наглый, пристальный, тяжелый и пронизывающий, от которого у Ростова вздыбаются волосы на затылке. Ему кажется, что Долохов — так его зовёт Денисов — знает о нём всё, и эта проницательность ранит и вновь будоражит поутихшую тревогу.

— Добро пожаловать, — приветствует он на правах завсегдатая клуба, и отвечает на крепкое рукопожатие, пожалуй, слишком крепкое для человека его телосложения.

Лицо Долохова на мгновение искажается, словно отражение в кривой сабле, становится жестоким и хищным, и тут же разглаживается, возвращая превосходствующее, уверенное, очевидно, привычное ему дерзкое выражение. Ростов смущенно отводит взгляд и повторно румянеет, как польщенная девица при знакомстве с видным женихом.

Фёдор ловко поддерживает разговор и припоминает о боевых заслугах, и Коля проводит рукой по серебряному мундиру с георгиевским крестом, чтобы проверить, действительно ли он прожигает грудь.
— Славная была битва, но на месте Кутузова теперь я бы добровольно ушел в отставку... А в каком полку ты служил? — он делает попытку влиться в живой разговор, и ощупывает косящим взглядом новенький мундир в поисках подсказки.

Что-то смутно знакомое видится ему в Долохове, словно они встречались прежде, но не запомнились. Его умение держать себя и захватывать чужое внимание одновременно восхищает и злит, но совсем не так, как это бывало с князем Андреем Болконским при встрече в Ольмюце: с Долоховым не хочется дружить, от него хочется держаться подальше, как от обманчиво-спокойной топи, что ждёт неверного шага. Николай вновь поднимает на него взгляд, но не может сойтись на его лице — оно подергивается рябью и теряет четкость, отчего Ростову становится дурно. Он отставляет бокал, находя причину в коллекционном шампанском из подарочных запасов графа Ростова.

Басистый гул в зале стихает с явлением Багратиона. Его железное лицо и неподвижный взор заставляет принять стойку напомаженных штабных офицеров в щегольских доломанах с орденами, и военных генералов в меховых ментиках, накинутых на широкие плечи. Денисов выпрямляется и приглаживает усы, принимая торжественный вид. Ростов бросает быстрый взгляд на спокойного Долохова и щурится, снова силясь разглядеть его; тут же ловит его насмешливый взгляд и гордо отворачивается.

Клуб вновь оживает, словно кто-то подобрал выпавший ключ и привел в действие чинный механизм, раскрутив застывшие шестеренки. Поверх бархатных интонаций нового знакомца и картавых реплик Василия Дмитрича раздается громкое отцовское приглашение за стол.

Феоктист, старший повар Английского клуба, вытянув длинную шею, наблюдает за тем, как на длинной скатерти шкворчит в кипящих горшочках мясо, блестит румяной корочкой величественная стерлядь, стынут нежные гребешки с ананасами и дымится говяжья вырезка в земляничном соусе. То ли от запахов, то ли от выпитого — у старшего сына Ильи Андреевича кружится голова.

Рассаживаются по известной иерархии: князь Багратион, граф Ростов, князья Долгорукий и Вяземский и далее по важности. Николай оказывается по правую руку от Долохова и по левую от пышноусого, раскрасневшегося ротмистра.

Запускается разговор о геройствах Багратиона, звенят бокалы в его честь и трижды громогласное «Ура!». Где-то упоминается погибший Болконский, что заставляет встрепенуться печального графа Безухова, сидящего напротив них. Ростов в поисках душевного равновесия вызывает в памяти молодого сияющего императора, но с досадой обнаруживает, что более не испытывает к нему прежнего восторга и нежности. Томимый разочарованием, он безразлично разглядывает хор, вытянувшийся вдоль стены, напудренных лакеев в каменных стойках, замечает в полумраке дальнего угла цыганок во главе с Ильюшкой-цыганом. Все они ждут распоряжений.

Николай занимает руки и рот рыбой, чтобы не поддаться назойливому желанию обратиться к Долохову, завладеть его вниманием и сделать всё, чтобы он его заметил. Несмотря на пугающее отторжение, тот всё же занимает его мысли, вытесняя тревожность и мрачные мысли, неизменно тасовавшиеся в голове подобно меченым картам. Но долго не выдерживает: всё происходит прежде, чем он успевает себя удержать.

— Денисов сказал, что ты снова офицер. Почему? Неужели, был разжалован? — чтобы завязать беседу, он вспоминает разговор, случившийся при знакомстве.

Взгляд Долохова тут же меняется, становится жадным, нахальным, самоуверенным. Ростов обезоруживающе улыбается и аккуратно пригубляет вина, чтобы скорее обрести растерянную смелость и беззастенчивость. Что, впрочем, не мешает ему закинуть еще одну удочку:

— Ты ведь был там, под Аустерлицем? Думаю, нет сомнения, в причине поражения. Бывалые вояки, чуть поднабравшись опыта, тут же стремятся греться в штаб. Кого они оставляют на поле? Солдат, что не знают, как правильно подвертки наматывать. Ты не считаешь так, Денисов?..

Отредактировано Nikolai Rostov (2019-06-09 13:55:46)

+5

4

— В Семёновском, — неожиданно для себя, криво щерясь, как ужаленный калёной картечью, скрежещет Долохов. Он смотрит и видит поразительное неузнавание офицерских отличий гусарским поручиком Николаем Ростовым; и какой-то животный страх охватывает его от подмёток до трепещущих на голове вихров. Так — лишь на секунду. Так рука хватается за разошедшийся шов, прячет всю подноготную, сминая её в ладони. И сердце наконец отмирает.

Они смотрят друг другу глаза в глаза, вровень, как в зеркало. Линия взгляда беленится одной спешной искрой и затухает. Фёдор отворачивается и слушает, как и все в помещении. Стихи, подаренные Багратиону — складные, но ridicule — рвутся в воздухе надвое громогласным призывом к обеду.

Долохов идёт к столу вместе с Денисовым и Ростовым чуть пружинящим шагом. Точно его тело хочет оторваться от лакированных досок и спутаться хрусталём в волокнистой люстре. Точно оно хочет взмыть вверх и просочиться в жирный и белый, как сладкий кондитерский крем, потолок, и там разомлеть в темноте меж этим залом и сырой мартовской кровлей.

К удовольствию Фёдора, в той же мере физическому, как и тому, что затеплилось на лице его в виде хищнической улыбки, Николай сел рядом с ним. Напротив вырос налитый мясом и жиром, и чем-то ещё, неуловимым и тяжким для Долохова, слепящим своей белизной и яркостью, новоиспечённый граф Безухов. Улыбка Фёдора не растаяла, но застыла, подтянулась на рыболовных крючьях и закоченела.

Блюда выносят по-царски, и сами блюда — почти что царские. В эпоху славного Александра Павловича кухня Английского клуба стала почти императорской. И императорской — когда на собраниях появляется сам Государь.

На столе вырастают стерлядь, улитая золотой глазурью и обложенная огурцовой фиброй; молочные поросята, запечённые в искристом меду, сжиженном из остатков земного солнца, засахарившегося в цветках липы; вечный и грандиозный, как мраморное надгробие, пирог из Стразбурга — он колышется от паштета гусиной печени, запрятанного внутрь, в мучную консерву; бурый, точно медвежья шкура, английский бифштекс в корпии зелени. Между широкими блюдами, похожими на ладьи, качаются в резных металлических чашах гроздья красной и черной икры — как роса, дрожащая в венчиках скромных цветов. Тут и там громоздятся друг на друге жёлтые этажи ананасов. Где-то дальше торчит, как вражеский штык, лебяжья головка на тонкой шее.

Фёдор глотает ломоть за ломтём. Чужое мясо в чреве скрадывается слоями собственного, живого. Долохов не перестаёт жевать и заливать животный жир бурым бургонским вином. Тело, размякшее было в крахмальной корке одежды, едва ощутимо стынет и воспрядает. Сбоку лопочет Ростов, похожий на розовогубого и наивного телёнка, а напротив такой же ненасыщаемый изобильным обедом Пьер кидает исподволь нервные, виноватые взгляды. От сока белуги во рту вспоминается утро, ловкая и шлюховатая графиня Безухова, в которой больше каркаса, обтянутого мышцами и кожей, чем как минимум обладателя настоящего тела, изнемогающего от жажды близости. Федя проталкивает в рот ещё кусок пищи и оборачивается к Ростову, не упуская из виду ни одного движения мягкого юношеского лица.

— Меня разжаловали… — жуёт он слова и вырезку, — За шалость.

Улыбка на его лице растягивается, как полоса белой кипящей стали.

— Но это всё в прошлом, — продолжает он, как ни в чём не бывало, — Я действительно офицер снова. И рад быть им. И под Аустерлицем я был...

Во взгляде перемежаются лукавые искры, похожие на пену шампанского. Долохов слушает, но больше не произносит ни слова. Причина поражения, думает он, в том, что люди стремятся резать друг друга и мыть свинец и железо червонной кровью. Впрочем, это ничего страшного.

Глупый, маленький, мамин Nicolas.

Ещё через пару тостов и килограммов трапезы, гулко ухнувших в едва лишь заполненных брюхах, лакей подаёт графу Безухову лист бумаги, достаточно небольшой и анонимный, чтобы быть едкой запиской об интрижке между Элен и Долоховым. Долохов распаляется вмиг. В позвонках его начинают своё копошение пчёлы. Он весь — слух и взгляд, обращённый к Пьеру, но всё такой же надменный и презирающий.

Пьер густо тушуется. Фёдор сверлит его глазами и не может разжать челюстей. Безухов прячет свой лакмус, прячет бычью голову в толстые плечи и лишь на секунду вскидывает на Долохова взгляд. Тот забитый и водянистый, как полумёртвая жаба. Феде нравятся перемены такого рода в светлом, как ком вонючего прелого сена, дружелюбном последыше мёртвого графа Безухова.

Несвицкий предлагает Долохову сказать тост. Долохов поднимает свою багряную чарку и говорит, не снимая угрозу взора со своего оппонента:

— Ну, теперь за здоровье красивых женщин, — в углах рта собирается тёплый улыбочный смрад, но глаза неподвижны, будто паучьи, — За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников…

Долохов выпивает до дна, и спиртное обволакивает всю его глотку. Пьер — трус, ожиревший в потёмках богатой усадьбы заяц, истомившийся в своей доброте, как крыса в банке трупного яда. Он молчит и не отвечает. Удовлетворение ходит по телу Фёдора горячими, тянущими низ живота и пищевод спазмами.

Когда почётным гостям разносят и отдают прямо в руки кантату Кутузова, и Пьер принимает её, как безропотно принимает любую тяготу жизни и оскорбление, Долохов перегибается через зажаренного поросёнка и вырывает листок из мягких и толстых пальцев. Он не читает, но перекатывает глаза по листку, лениво, без всяких усилий доказывая своё превосходство над грузным, нелепым Пьером.

Оттого таким странным кажется рёв Безухова, разбередивший и тишину, и глотку хозяина.

— Не смейте брать! — кричит он.

Фёдор не выпускает из рук бумагу, но поднимает на графа лукавый и полный звериного интереса взгляд. Губы его не то замирают в страшной улыбке, не то тянутся по лицу всё шире и шире в пароксизме нечеловеческого обожания происходящего. Шёпот со всех сторон и попытки Несвицкого утихомирить своего пухлого друга звучат для него, как нарастающий гул грандиозного хора.

— Не дам, — железно чеканит он.

Пьер холодеет и крупно трясётся, как зазвеневший на блюде студень в кайме бледного жира. Особенно его губы, силящиеся что-то сказать. Он вырывает несчастный лист из рук человека, давно отнявшего у него лучший кусок и надругавшегося над ним.

— Вы... вы... негодяй!.. — шепчет Безухов, не находя себе места от ужаса и — неужели, думает Долохов — ненависти.

Что-то живое и оскорблённое, обнажённая плоть собирается в нём, и Петруша, тот самый Петруша, не находивший себя от радости принять в доме старого друга Федю, внезапно осознав и мерзость своей жены, и сущность аспида, пригретого у себя же за пазухой, не понятно откуда взявшегося, двинув стул, заявляет:

— Я вас вызываю!

Отредактировано Fyodor Dolohov (2019-07-02 15:32:18)

+4

5

Густой басовитый хор с гудением резонирует от стен, звенит в сосульках хрустальной люстры и сплетается со срывающимися на фальцет голосами захмелевших офицеров. Николай, зарумянившийся и изрядно повеселевший, вдохновенно занимает Денисова и Долохова разговорами о войне — большей частью обращаясь к Долохову — и кое-что присочиняет, кое-что приукрашивает, изображая события более опасными, а свои поступки более героическими. Денисов неоднозначно хмыкает в жирные от соуса усы, не отрываясь от печеной утки с картофелем.

Незаметно для Ростова неприязнь к семеновскому офицеру постепенно перерастает в интерес, интерес - в симпатию, а к концу вечера он и вовсе находится под влиянием Федора Долохова, испытывая нечто сродни восторженной влюбленности. Расслабленные руки, ловко разделывающие нежную телятину, уверенная поза и сардонический взгляд вызывают восхищение, а небрежные короткие реплики кажутся остроумными, меткими и правильными. Долохов столь же гармоничен и самодостаточен в своих качествах, сколь смел и безрассуден в поступках. В то время как Ростов из кожи вон лезет, чтобы его заметили и похвалили, он спокойно рассказывает о том, как его разжаловали за шалость. Словно всё в этой жизни дается ему легко, а уж он выбирает, чем пренебречь, а чем побаловать себя. Поэтому, когда глупый толстый граф Безухов, к тому же не узнавший Николая нынче вечером, взвивается и агрессивно реагирует на шутливый и безобидный тост, экзальтированный тот смотрит на него с неприкрытой жалостью, как на обглоданный рыбий остов.

— Я вас вызываю, — порывисто вбрасывает Пьер, подхватывая последний аккорд замолкающего хора.

В зубах Николая хрустит грецкий орех. Денисов давится кадыком и дергает лицевой мышцей. Долохов медленно кивает и удовлетворенно откидывается на спинку стула, облизывая лоснящиеся губы. Он с вызовом смотрит на Безухова, нервно поправляющего запотевшие очки, словно сам только что вызывал на дуэль потехи ради.

Тишина за столом вновь наполняется лязгом приборов и гудением офицерского баритона, поднимающего бокалы за героически павших под Аустерлицем. Инцидент похож на не совсем удавшуюся шутку, которую тотчас же аккуратно замяли, дабы не ставить шутника в неловкое положение. La crème de la véritable société, из которых состояла добрая половина Английского клуба, тактично уводит вечер в другое русло, игнорируя небольшую драму, разыгравшуюся в центре стола. Довольно цинично в отношении графа Безухова. Пьер, густо краснея и блестя влажными висками, объявляет о месте и времени дуэли, и покидает клуб, путаясь в собственных ногах.

Николай прижимает ладонь к груди, где под новеньким блестящим георгиевским крестом ноет воспоминание о дуэли, на которой были убиты павлоградец Анисимов и инфантилизм, крепко впаянный в графа Ростова. От мысли о новой дуэли стынет селезенка: Федя Долохов может погибнуть, не успев стать ему другом. Допустить этого он не может, поэтому вопреки уговорам Василия Дмитрича, предлагает себя в качестве секунданта. Долохов оценивающе окидывает его взглядом и соглашается, и что-то нечеловеческое, нехорошее пробегает по его холодному лицу.

Ночь тает в молочном предрассветном тумане. Николай ворочается в постели, запутываясь во влажном одеяле и липкой паутине тревоги перед завтрашним поединком. Хмель, согревавшая его на протяжении всего вечера, вся выпарилась и смешалась с густым смрадом пьяных мужских тел еще с отъездом Безухова, поэтому он замерзает и мелко стучит зубами, прижимая ступни к друг другу.

Он настолько очарован Долоховым, что безоговорочно принимает его сторону и готов оправдать любые его поступки. Наедине с собой Безухов кажется ему еще более жалким и ничтожным, а все его слова - неуклюжими и вздорными, точно он был гнилым, изъеденным насекомыми чучелом, встряхни его - вылетит что-нибудь гадкое и неприятное.

Ростов вспоминает, как тот приезжал на Наташины именины и пытался отвесить ей комплиментов, столь же печальных, сколь было его собственное положение до кончины богатого отца. Он брезгливо морщится собственному отражению в зеркале напротив кровати, и на короткий миг ему мерещится, что с отражение кривится ему знакомой глумливой улыбкой. Долохов полностью деморализует его.

***

Туман, серый как мышиные спинки, плотнее обступает рощу, обнимает еловые лапы и мягко лижет голые стволы. Ростов прибывает в Сокольницкий лес к назначенному времени, облаченный в свежий мундир и знобкую тревогу. Спешивается, привязывает лошадь к сырому тополю и хрустит по замерзшему насту в направлении Долохова и Денисова, чьи силуэты темнеют в белесой дымке.

Фёдор поигрывает эфесом сабли Денисова и беззаботно улыбается, словно пришел на скачки и вот-вот поставит на лучшего скакуна. Он намерен убить Безухова, этого безобидного толстяка, что опаснее томика по философии ничего в руки не брал. Николаю тут же вспоминаются его вчерашние слова о дуэли: о том, что нужно идти с твердым намерением убрать противника, да поскорее и повернее.

О чем же он думал, когда шел на собственную дуэль?..

Пьер в сопровождении своего секунданта Несвицкого - что сонный медведь: тяжело переваливается, проваливаясь в рыхлый снег. Денисов и Несвицкий вонзают сабли в землю, обозначая барьер, и противники, находящиеся в сорока шагах друг от друга, начинают неотвратимо сходиться.

Николай не сводит взволнованных глаз с Долохова: тот идет бесшумно и неспешно, вертя на пальце револьвер. В упоительной тишине раннего утра торопливая поступь Безухова перемежается с тяжелым дыханием Василия Дмитриевича, чей неподвижный взгляд прикован к двум саблям в центре поляны. Пьер стремительно пожирает расстояние подошвами, словно спешит покончить с этим и поставить кровавую точку в своей глупой и необдуманной затее.

— Почему он медлит? — беспокойно обращается Николай к Денисову.

Разумеется, он имеет в виду Долохова.

Разумеется, он видел, как Пьер вскинул руку с пистолетом.

Разумеется, Фёдор никак не среагировал.

Замыленный взгляд Ростова подкидывает ему ложный силуэт покойного Анисимова на месте Долохова. Алый цветок распускается на груди его болотно-зеленого мундира, в трех пальцах от позолоченных пуговиц. Смута, отступившая с появлением нового знакомства, вновь овладевает им, оживая и распуская ядовитые побеги в самых уязвимых участках его разорванной души.

Пусть он будет прав.

Пусть он не промахнется!

И он не промахивается. Он — Пьер Безухов, стрелявший первым.

Когда дым рассеивается, Федя пошатывается и падает, крепче сжимает в пальцах револьвер, который, очевидно, так и не поднял. На губах его тают снег и злая ухмылка. Николай едва удерживается от того, чтобы броситься к нему.

— Всё кончено, — кричит он, задыхаясь от волнения и рукой оттягивая тугой ворот, стянувший глотку удавкой.

Долохов мотает головой, сплевывает шмат снега и вытягивает руку, целясь в Безухова. Левый бок, пропитанный кровью, пачкает девственный снег, когда он дергается от отдачи.

Мимо!

Безухов выныривает из порохового дыма и бросается к ним, увязая в снегу, но его останавливает громкий крик Ростова:

— Стоять! Не подходи!

Долохов удовлетворенно улыбается и ложится лицом в снег, плечи его сотрясаются от смеха. Денисов бежит за лошадью, запряженную в сани. Николай аккуратно переворачивает друга на спину и обеспокоенно заглядывает в лицо.

— Ну? Как ты? — спрашивает он, с непониманием натыкаясь на насмешливый взгляд.

Ему вдруг кажется, что тому совсем не больно, да и промахнулся он не случайно.

Но почему?

+4

6

От кофейной пасти Денисова идёт томный смрад; запах сырого снега будоражит впополам с предвкушением боя; воздух, влажный, точно мокрица, заползает под шубу и щекочет присосавшиеся к поверхности кожи нервы. Обоюдное скользкое извинение было стыдливо развёрнуто из платка формальности и предложено каждым из секундантов стрелявшимся.

Нет, так не работает. Убить — это убить.

Ежели не убить, то главное — расстрелять в Безухове его нутряной бурдюк с топким, желеобразным раскаяньем, который тот поставил кваситься ещё с ночи, с вечера, с того момента, как произнёс роковое: Я вас вызываю!

Долохов лижет изнанку зубов и довольно щерится, когда видит Пьера. Пьер качается, точно ладья в лёгкий бриз, и кормит свою наивную, добросердечную, отрицающую самое Я в нём, в Пьере Безухове, думу.

Мерцающий клавишами зубов оскал тает, едва обернувшись к Ростову. Время сходиться. И что-то вдруг в Фёдоре вспыхивает: не в клубне угрей, занявших брюхо заместо кишков, но там, где в человечьей особи селится разум.

На мысляной всполох у Долохова уже нет времени. Молчание, в котором он смаковал копошение злобы и жажды внутри самого себя, затянулось.

— Ну, начинайте.
— Что ж, — обронил Пьер.

К барьеру вышел Денисов. От острого волосяного запаха, идущего от усов, от зловонного запаха кофе и этой картавости, зарычавшей в сыром сокольницком воздухе, Фёдора начало мутить. Тело его, точно чуя кормёжку калёной пулей, само начало наливаться свинцом. Ветер повернул вспять, и Фёдора обдало запашком томлёного в накрахмаленных простынях, мясного и тучного тела Безухова.

— Так как противники отказались от примирения, то не угодно ли начинать: взять пистолеты и по слову три начинать сходиться.

Долохову — скорее бы: он едва переставляет ноги, точно нанизанные на шомпол. Мысль зреет в нём, лихорадочная и значимая, как молниеносно растёт волна взрыва. Лицо остаётся уверенным, улыбающимся и наглым: это все мышцы его закоченели.

Оно и понятно, почему человек такой жалкий. Будь у Долохова такое тело…

Грудь просадило чем-то горячим, а выстрел прогрохотал только после.

Долохов падает на колени. Николай неловко дёргается, схваченный за рукав Денисовым. Вот же оно.

Не нужно убивать Пьера. По крайней мере, сейчас. Не за чем. Даже во вред.

Вот же оно: Николай не готов. Николай жалостливый и нежный, как пушок едва наросшей на персик плесени. Долохову нельзя выглядеть убийцей сейчас, нельзя показаться бретёром. Лучше — шкура несчастной, но благородной жертвы; лучше — сделаться сейчас слабым, вполне ошибающимся, таким же, как сам Ростов, человечишкой. Человечишке нужно заткнуть кровящую рану хотя бы не пальцем, и уложите его на сани, в конце концов! На санях можно нестись до самого городу, до центра Москвы, там вывальте в гошпиталь, прямо в палату, пропахшую спиртом, таблеточным гноем и корпией, вот так, прям на койку — не говорите маменьке! И сестре! Любимой сестре человека Феди! Они обе не перенесут, что их сын так легко разменивается жизнью.

Долохов задирает дуло куда-то выше, опираясь одной рукой о сугробик, и стреляет почти наугад. Чтоб не попасть в Пьера, ростовую мишень формы круга. Вот же оно.

Свинец из жил схлынул. Тело его точно знало. Умное человечье тело, смекающее, в какую сторону дёрнуться, когда стоит исторгнуть обратно наружу съеденный шницель и когда разучиться жать на курок.

Будь у Долохова такое тело…

Он жуёт снег и посмеивается. Смешки рассыпаются в сторону от него, как золотые бубенчики. Счастлив, должно быть, Пьер, что спасся от пули. Долохову оно ничего — жжёт немного, паскуда — а так без толку. И смешно, и радостно, и хорошо придумал.

В ответ Николаю он только мычит. Ему весело от его смурного вида. Ростов лижет глазами и всё мерит к новому другу Феде лекала острой, простреленной человечьей боли, лекала страдания, обиды и ненависти к противнику, к случаю, к своей неудаче. Ни одно не сходится. Реакции Долохова идут вкривь и вкось. Он и сам толком не понимает, что с ним.

В санях Фёдор лежит головой на плече Николая и глухо молчит, уставясь в простёршуюся впереди белоснежную даль ничего не значащим взглядом, блестящим, как бутафория, стоящая за витриной. Он не вслушивается в вопросы Ростова, должные растормошить раненого и умирающего.

Внезапно он заговаривает:

— Где мы? Мы в Москве, я знаю. Я ничего, но я убил её, убил... Она не перенесёт этого. Она не перенесёт…

Шорох шубы и сердца Ростова елозит где-то в глубине уха. Долохов ждёт, когда закинутая удочка дёрнется в хватке.

+2

7

Сани едут бесшумно, гладко скользят по мокрому снегу, расчерчивают рыхлую колею, протоптанную ранним утром. Под ногами лошадей облачком клубятся серые комья, с хрустом ломаются под стальными подковами ледяные кристаллы. Туман рассеивается, словно впитывается в редеющие черные стволы, в неподвижные кроны, в нерасчищенную дорогу, ведущую к городу. Вдали неясно проглядывают очертания домов, словно близорукий, оказавшись без очков, пытается вглядеться в размытые силуэты.

Николай сдувает с лица кудрявый волос, налипший на седые от инея ресницы. Долохов, привалившийся к его плечу, почти не дышит, не шевелится и даже не моргает. Пятно на его шинели расползается, беспощадно пожирая роскошный мех и окрашивая его в багряно-коричневый въедливый цвет — бензиновое пятно их общего позора и поражения. Зажать бы ладонью. Колин взгляд сочится безмолвным сожалением и сочувствием, и если бы им можно было заделывать пробоины, рана Долохова затянулась бы еще там, на примятом сугробе.

Ростов думает о том, как неумолимо взрослеет и оступается. В далекой, уже позабытой беззаботности он объезжал жеребца, писал стихи и пел с Наташей баллады, стрелял с отцом уток на озере, танцевал мазурку на балу и сжимал дрожащие сонины пальцы в оранжерее.

Он думает о том, что первая дуэль — как первый настоящий бой, первый поцелуй или первое убийство — сводит с щек юношеский румянец и оставляет на сердце глубокую жженую отметину, рельефный сургучный оттиск, непригодный к шлифовке годами и новыми впечатлениями. И что воспоминания о ней будут щелкать всякий раз, когда рядом затрескочет барабан револьвера, точно старая рана в колене, реагирующая на погоду.

Еще Коля думает о том, что если о дуэли узнают, то это будет провал в его военной карьере, едва успевшей начаться. В отличие от Долохова, успевшего быть разжалованным и вновь обретшего звание, он только поднялся на ступень выше и даже повоевать толком не успел, лишь был единожды ранен да единожды послан гонцом к Его Превосходительству. Досадно.

Москва встречает сизыми низкими тучами, редкими сонными прохожими и грязными дворовыми собаками, надсадным лаем прогоняющими их со своей территории. Денисов, задремавший было, зарыв нос в соболий ворот шинели, вздрагивает и прочищает горло. Остекленевшие глаза Феди оживают и останавливаются на чьем-то резном балконе, свисающем со стены подобно кружевной чашечке, поддерживающей женскую грудь. Николай выходит из оцепенения, сковавшего его в мрачных думах.

— Кто она? — спрашивает он осторожно.

Действительно, кто она? Невеста? Жена? Горло першит от ревности к человеку, который имеет статус более близкого и дорогого для его нового друга, к человеку, о котором Долохов заботится и волнуется, и от этого открытия становится немного обидно.

Той, что не переживет, оказывается Марья Ивановна, пожилая мать Фёдора, крепко убежденная в святости и непорочности сына. Под толщей пережитых волнений Николай склоняется к тому, чтобы поддержать ее убеждения, и предлагает в таком случае поехать к нему: семья очень любит гостей и будет рада принять благородного офицера, к тому же друга дорогого Коленьки.

Денисов также решает ехать с ними, и велит ямщику поворачивать к углу-перекрестку, где в лавке с выпечкой с ранья продают пряники.
Ростов веселеет.

Никто не замечает странных метаморфоз на лице Долохова, привалившегося на раненый бок.

+1


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » прожитое » животворящий флоу