роли и фандомы гостевая нужные персонажи хочу к вам

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » harvest moon


harvest moon

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

.                                             крыса, рыжий: крысиный король умер, да здравствует король!https://i.imgur.com/KjSMaev.png                           а пятнадцать колотых ран
                           потому как за этим воем ты безусловный
                           вернутся обратно — дырами, кровоточащими только в лесу
                           голем. с хохолком. с заевшим механизмом. с дырой
                           шрамом крысиной усмешки
                           во рту.
                           чёрным провалом внутри карусели
                           на свою беду.
                           красной мутью в слепом глазу

Отредактировано Rat (2019-05-01 01:41:56)

+7

2

.                      и палец уколоть о шпиль дворца
.                      пытается рука скопца;

Смерть — словно камень, брошенный в пруд: весть моментально расходится по лесу, весь шелест на мгновение проваливается в крохотную дыру. Первыми новость приносят водомерки, жёлтые листья, беспокойная ряска. Вторым — козодой (каждый знает: когда ночная птица кричит — наступает ночь, на чистое небо спешит наползти темнота). Третьими — паутина, птичьи перья, шлепок хвоста любопытной рыбы. Волны расходятся, спотыкаются о берег и возвращаются, любопытные соскальзывают в водоворот: ещё долго будут соскальзывать, если яму не залатать. не преуспев,

На лапах Саары следы земли, из когтей клочками торчит трава. сковыривает солнце,
За болотом кончается Лес — не слышно ни стрекоз, ни комаров, ни пения мошкары. Деревья, кажется, те же самые, только земля — словно хвост, оставшийся от сбежавшей ящерицы: как будто это чья-то выдумка или сон, как будто змеёй притворяется чей-то корень или на поваленном дереве ложные опята растут взамен настоящих. Саара чувствует это (по белёсой коже пробегают мурашки), поэтому зарывает здесь всё, что приносит ручей: куриные кости, просроченные библиотечные книги, игрушечного медведя.
Он пробовал оставлять их на берегу, но в воспоминаниях, как в залежавшихся яблоках, заводились мошки: Саара никогда ничего не боялся — привык, что его все сторонятся, даже слепни не подлетали близко, чтобы не погибнуть от яда, — но мошки жалили больно.
Звали туда, куда он не хотел возвращаться.

и мать? сестра? снует дрожащими ногами,
расколотая крынка молока,

крыса знает: у смерти руки ласковые и прохладные.

смерть укладывает тела в деревянные лодочки и спускает вниз по ручью, вслед за лунным лучом и светлячками. она приходит тогда, когда её уже ждут — закрывает глаза, латает раны. достаёт птенца из желудка лисы и прячет в траве, отделяющей явь от тумана. пшеничная коса нашла на помола камень
в лесу её не боятся: смерть приходит, когда кто-то голоден, устал болеть или просто заснул навсегда. и заплелась бродячей извилиной в голову: крыса знает: смерть приходит и не оставляет следов — только песню, рождённую свистком из листа.
а сейчас — ветки сломанные, потоптанная трава, разбитые птичьи яйца. ручей захлёбывается чьей-то слюной — крыса слышит, как чья-то глотка плюётся пеной в спортзале.
смерть так не ходит (у смерти ласковые глаза).
крыса кладёт под язык обломок сучка — горько, верхушки деревьев смотрят на неё сумрачно и тревожно. (смерть — словно камень, брошенный в пруд:) весь шелест проваливается в крохотную дыру; крыса отрывает от тишины по куску и принюхивается:

в душевой второй пахнет тошнотворно — склизкой плиткой, волосами, застрявшими в сливе, надписями на кафеле. в душевой второй пахнет кровью, как будто она уже несколько лет гниёт в водостоке — вместе с крысиными плевками, плесенью и мочой. крыса с непривычки морщится от яркого света — лес вытолкнул её резко, в одну из мышиных нор, даже шишку из руки не забрал. вокруг всё проваливалось под ногами, вязкое, как кровяные сгустки — верхушки деревьев забирали себе все звуки, пережёвывали их и выплёвывали, смеясь.
— пятнадцать ножевых — многовато даже для смерти, тебе не кажется?
крыса поднимает глаза на обломок зеркала перед умывальником — верхнюю часть кто-то разбил, а нижнюю умудрился оставить: рыжий отражается в нём не полностью, только лезвия рук и ржавая вода из старого крана. у смерти руки жестокими не были никогда — жестокости она и не боялась, — а глаза смотрели ласково и внимательно (от этого иногда становилось страшно, земля за болотом звала её саару и о чём-то напоминала).
но рыжий, конечно, больше не смерть — смерть ведь не убивает. крыса закрывает лицо ладонями, чтобы не видеть его лица: может быть, глаза смерти он вынул и выбросил, а на их место вставил осколки бутылочного стекла.

Ручей сегодня приносит нож — Саара боится подойти близко, смотрит издалека (мошки жужжат). Ветер, касаясь лезвия, рвётся и выбрасывает на берег слепок чьего-то забрызганного кровью лица,
(мошки выползают у него из-под век и жалят в глаза)
Саара видит спортзал, видит тени, держащие друг друга за руки, видит, как лезвие прячется в чьём-то теле и дотягивается кончиком до изнанки. Его нужно спрятать — на лапах Саары следы земли, из когтей клочками торчит трава. Земля за болотом становится липкой трясиной — его белая кожа краснеет, покрывается язвами, а ямы всё ещё недостаточно —
нужно глубже
чтобы спрятать нож, мертвеца и собственные воспоминания.
Саара кусает себя за лапу (на ладони Крысы остаётся рваная рана), но даже его кровью отогнать эти тени не получается.

«смотри»Саара кусает себя за лапу — на ладони Крысы остаётся рваная рана. В Самую Длинную всегда так: кто-то порвёт ночь по шву, а в него всё проваливается. Даже зеркала-бирки на её шее покрываются трещинами — отражения сбегают, каплями воды сползают по кафелю, смывают тени, надписи, плесень в одну неразличимую, вязкую кашу.
Где сейчас Лес, а где душевая?
В одной ладони Крыса сжимает шишку, в другой — рваную рану. Сползает на пол и прижимает колени к груди руками. Яму нужно было рыть глубже — достать все находки ручья, лечь самой и не просыпаться. Рыжий всегда дотягивается до неё — через сумерки, через Лес, выворачивает тень наизнанку, — одну за другой разрывает нити грибницы и возвращает
(не надо)
сюда. «пепельная фигурка с иглой внутри»— Ты этого хотел, да?
Улисса, конечно, не жаль. Раньше Крысе казалось, что Вторая просто рисовала его на стенах, растерявшись от гибели Леопарда, а потом, через несколько дней, забыла об этом и поверила в его существование. Мёртвый Улисс оказался реальнее, чем живой — от тени Рыжего оторвался кусочек и ушёл в него навсегда.
Крыса знает, что кровь в Лесу была не его.
И что смерть не его.
Чужая.

Отредактировано Rat (2019-05-22 04:31:42)

+7

3

НЕ ПРОИЗНОСИМ СЛОВ НАЧИНАЮЩИХСЯ НА СМЕРТЬ

На корсете теперь останутся ржавые пятна, красная вода из трубопровода. Рыжий хлюпает промокшими кедами, ногтями выдирает из горла стылый хохот (царапины на нежной носоглотке, если постараться, можно доковырять до самого мозга). Пропитанная водой одежда липнет к телу, как жабья кожа: не отмоешься теперь, как ни старайся. Полы спортзала в свежей краске, липком свете карманных фонариков — Рыжий празднует — лихорадочно горят бутылочные стекла. Под кожей спрятана тысяча смеющихся ртов (ее хочется снять и показать зубы на всех-всех-всех). Рыжий один, и он рассматривает себя в половине зеркала, оттягивает нижнее веко, читает будущее по сетке лопнувших сосудов. Зрачок будет расширен еще до утра — оно, к счастью, наступит не скоро.

Крысиный король умер, а где же ебаные фейерверки? Смерть у Рыжего на руках, самая настоящая, растекается вверх до локтей нефтяной пленкой — ручки тоненькие, как палочки, слабенькие, слабенькие, мальчишка не жилец, он ходить не будет. Улисс был покрепче, конечно (только хер ему это помогло) — в лучшие дни мог даже поднять за шкирку, чтобы плюнуть в рожу. По ребрам майоровскими сапогами ходил с неприятным хрустом, руки после столовой вытирал о волосы — чаще всего чужие. Никаких манер (Рыжему все еще смешно), зато словарный запас потрясающий: за него и ценили. Слова у Улисса уже закончились, впрочем, а сапоги наверняка обнаружатся через два дня в чьей-то спальне. Отмоют кровь и будут носить, а может, даже этого не потрудятся. Тело к утру вспухнет, как загноившаяся рана — санитары леса найдут ее и вырежут по живому, у них белые халаты и смешные шапочки. Рыжий раскисает под струями воды, жмется спиной к расколотому кафелю, захлебывается пошедшим не в то горло смехом.
Запах кислый и железный.

НАСОБИРАЕМ

По красному кафелю истерика расползается, как желток: сворачивается по краям, в центре идет пузырями. Пальцы до сих пор сжимаются вокруг ножа (куда он делся?): от ручки в ладонях останутся занозы, их бы залить Могильным спиртом да выковырять иголкой. Одну за другой. Со стаей что теперь делать, вопрос тоже занятный — Рыжий водружает на голову ржавую, залепленную пометом корону, кренится от слишком большого веса, как пьяный или корабль. Если проснуться сейчас, все окажется просто затянувшимся кошмаром (руки будут чистые и ни в чем не завязнут), если закрыть глаза, можно проснуться канадским фермером, полусгнившим трупом землеройки, мальчиком для битья в собственной стае — кем угодно, но не убийцей и не царем. Стыд можно будет схаркнуть и выплюнуть вместе с зубной пастой в раковину, включить сверху воду, чтобы не забивался слив. А вот зеркало так и останется половинчатым — отразит только разбитый рот и челюсть в порезах от бритья.

КРАПИВЫ НАТРЕМ ЗАПЯСТЬЯ И БОЛЬ В НАС

— Блять, — Рыжий дергается, как от удара, поворачивается: блестит мокрыми крысиными глазками. — Ты что делаешь? А если бы я здесь голый был? А если Викинг?
Ее бы, конечно, вряд ли смутило — так и стояла бы, пряча глаза в серых стеклышках, а рваную рану в ладони. Челка у Крысы мокрая и наверняка пахнет лесом, кожа белая, как грибная сердцевина. Рот испачкан чем-то мягким, фиолетовым и гнилым, а голос из него чуть треснутый (не совсем еще человеческий) — Рыжий вжимается ладонями в мокрую стену, вскидывает подбородок. Очки не помогают, только давят на переносицу: сердце, пережимая трахею, тикает в горле часовой бомбой, а руки трясутся. Крысу он не боится, скорее наоборот (Улисс понимающе ухмыляется на него из грязно-розовой лужи).
— Ему как раз, — огрызается Рыжий и ерошит рукой мокрый ежик волос. — Живучий был, падла.

мои нары горят мои нары горят мои нары горят мои нары я молодой они горят я старый они горят мои нары горят мои нары горят мои нары горят рят мои нары

А может быть, кто-то не смог остановиться, ведь было так весело, так забавно, это такая игра, посмотри, нож заходит в плоть с мокрым чвяканьем, а обратно не вытягивается, Рыжий дергает на себя и бьет, дергает на себя и бьет, проворачивает, бьет, тонкие ножки держат слабо, он больше в полтора раза, посмотрите, ему вообще похуй, скалит грязные зубы, щербатые зубы, проворачивает, бросается, бьет, смеется, посмотрите, он ебанутый, он всегда это делает, смеется бьет смеется смеется проворачивает нож и вкручивает в мясо

У НАС ЕСТЬ ПОБЕДИТЕЛЬ

Тебе ведь понравилось, Рыжий? Правда-правда понравилось?

УТИХНЕТ

У смерти глаза нежные, в сладкой телячьей паволоке, а Улисс их даже не увидел (сколько бы ни пытался сдернуть очки и раскрошить их тяжелой подошвой). В Самую Длинную можно брать без разрешения, убивать, не предупреждая — об этом забудут к утру и стены, и те, кто между ними стоял. Собирался в круги и грел воздух спортзала собственным дыханием. Руки сцепляют, по традиции, чтобы не вмешивались, но в крысиную мясорубку никто бы и не полез: прижимая коченеющую тушу мягкой подошвой, Рыжий обвел помещение взглядом и понял, что им страшно. А вот самому не было — эйфория выжившего (от ее острых крошек закровоточат легкие, но это будет потом). Что-то проорал в толпу, кажется, пнул еще раз труп — легко, почти любовно, — потом сразу душевая. А нож куда-то пропал, где-то делся, надо бы найти, надо бы
перепрятать.

УТИХНЕТ

— Я хотел, чтобы он отъебался, — фактаж, в общем-то, стандартный. Лицо у Рыжего спокойное, хоть на личное дело фотографируй (интересно, сколько в нем отметок). — Но мы во мнениях на этот счет разошлись.
Про Лес теперь можно забыть — не пустит его еще долго. Рыжий натирает руки хозяйственным мылом, но смерть уже впиталась (либо щелочью жечь, либо снимать вместе с кожей). К Крысе не подходит — та закрывает лицо руками, пачкает щеки болотной кровью. Жмется к стенке с другой стороны: черно-белая, а он красный, тяжелый от ржавчины и хлористой воды. Через мокрые стекла очков Крысу почти не видно — только размазанное, неестественно выгнутое цветовое пятно.
— Перепугалась? — негромко спрашивает Рыжий.
Шаг вперед сделать несложно, поэтому он остается на месте.
УТИХНЕТ

+5

4

Все живое, если приходит сюда,
то лишь ненадолго
— добавит тень
к другим теням и тотчас унесет ее.

Лес улыбается: жаба выпрыгивает у него изо рта и садится Крысе на грудь. Деревья здесь дрожат от глухого гула, из-под коры вылезают мухи и разлетаются во все стороны — от Леса, кроме гула, ничего и не остаётся. Под веком у Крысы тоже ползает муха — прогрызает дорогу в зрачок: отложит внутрь яйца и умрёт, от Леса не останется ничего, кроме ржавого пятна на полу (скажут: наверное, кто-то клопа прихлопнул, но это потом, потом, как только устанут помнить). Крыса открывает глаза и видит — если зрачки ловят свет, то в проколы на их месте течёт темнота — вокруг столько же красного, как и тогда.
В луже крови плавает несколько змеиных чешуек.

— Ты за кого испугался — за Викинга или за меня? — Крыса улыбается своим коленям, рукой вытирает рот — на коже остаётся смазанный грязный след. Джинсовую куртку стягивает с себя и бросает на пол — пуговицы звенят, лампочка над ними моргает, по стеклу бежит ещё одна трещина. Уже завтра, может быть, зарастёт травой, а пока слышно, как на ветру легко дребезжит паутина. Крысе хочется просунуть руку и удостовериться — Лес ещё тот, её, но желудок скручивает тошнотой. Он улыбается: изо рта выпрыгивает жаба с откушенной головой, хрипло смеётся
запах железный и кислый. 

                                                  Сегодня
                                                  такой тяжелый ветер, что передвинул слякоть
                                                  от пустыря к мосту гнилому.

Эхо в этом провале будет висеть ещё долго — застоится, словно вода, звери будут приходить и лакать её, а домой вернутся уже больными. Во рту у Леса зубы острые и кривые — Крыса чувствует его голод. Улисс ему не нужен, конечно, но тогда кто? Муха садится на лампочку и ползёт (её тошнит)
(в Лесу даже тела его не найти)
— Смерть, мне кажется, он доволен, — Крыса крепко сжимает его ладонь. — Ты слышишь его улыбку?
Нож, если присмотреться, был обоюдоострым. Муравьи заползают в раны на животе Улисса и выползают изо рта Рыжего: Крыса слышит, как осиное гнездо в нём ширится и растёт — Лес высасывает Рыжего через дыру, оставленную Самой Длинной. Тогда, в ночь выпуска, трещины бежали у них под ногами — они держались друг за друга и не падали вниз,
(я вытащу тебя отсюда, слышишь?)
сегодня по шву расходится Рыжий
(Крыса приходит, чтобы упасть вместе с ним),
из ран на его животе на пол соскальзывают чьи-то глаза и кривые улыбки.

— Ему — достаточно. А тебе? — Крыса царапает голые плечи, сдирает корочки со старых порезов. Когда рядом нет Рыжего, кожу с себя можно снять и отстирать в молчании, словно в озере — от боли остаются только бледные пятна, не заметишь, если не знаешь, где ищешь. В Доме говорят, что под одним из ногтей у неё спрятана бритва, но только Рыжий знает: самые опасные лезвия у Крысы не в руке, а внутри — вместо слов. Она ищет в себе другие, но не находит — проще разрезать себе язык, чем сказать о себе больше, чем показывает отражение.
Рыжий всегда вырывается из него и переворачивает изнанкой наружу зеркала-бирки.
— Что ты будешь делать, когда ночь закончится?
Когда Рыжий уходит, кожу с себя можно снять и отстирать в молчании, словно в озере — спрятать в углях и золе, несколько раз повернуться на месте и убежать по незнакомой тропке. Каждый раз Крысе кажется, что у неё наконец-то получилось избавиться от него,
но в Лесу любые дороги ведут к змеиному полю.
Вместо пятен на коже растут белые шрамы, сиреневый мох. Крыса полощет их в озере, но они не отстирываются.

Легко заметить верхушку единственной мирты, не тронув ее,
и, напротив, легко не заметить кусочек брезента
и коснуться его.

От Могильника на руках оставались цыпки. Все говорили: смерть, но смерти там не было — призраки не засыпали, а ворочались под казёнными одеялами. Могильник забирал их себе и не отпускал — чем больше ел, тем сильнее хотел ещё. Может быть, часть его сырости досталась Рыжему — залегла внутри, словно пролежень, просила добавки. Крыса чувствует, как из разошедшегося на нём шва веет сквозняком — руки дрожат и зябнут.
— Это ведь просто так не закончится, — говорит Крыса. Если добавить: поэтому я хочу быть с тобой — Рыжий поймёт или рассмеётся? Или утянет за собой за руку? Крыса знает, что говорить не нужно — он достанет из молчания всё, как бы она ни прятала, — но всё равно приходит: я — боюсь — за — тебя.
Крыса достаёт нож из кармана куртки и протягивает его Рыжему, рукояткой вперёд:
— Возьми. Я хотела вернуть его.
Лезвие до сих пор скользкое — Крыса вытирала его травой, но кровь всё равно осталась — может быть, её даже стало больше. Может быть, ей только кажется.

Отредактировано Rat (2019-06-13 13:53:13)

+5

5

[indent] замерзающего человека

Ответ зреет внутри как опухоль, тугой узел из полусгнивших тканей. Выцарапать не получается, и ускорить тоже (Рыжий не знает, что он сделал, ни черта не знает). Сегодня включали телевизор, показывали что-то про холодную войну — он косился вполглаза и трогал в кармане нож. Пальцами срывал с губ клочки отмершей кожи. Хотел, чтобы что-то треснуло, чтобы потекла кровь (нарушенная целостность) — не потекла. Вроде тех моментов перед грозой, отвратительно душных, когда воздух становится липким и собирается в катышки, и ты все ждешь и ждешь, когда в небе хрустнет, когда польется вода, но гроза не начинается. Рыжий правда думал, что станет легче (бедный долбоеб), что оно выйдет вместе с хохотом или криком, вместе с кровью из раздроченного в фарш чужого тела. Дальше пытался выцарапать. Расковырять ногтями или ножом. Нихуя.

всё тише голос несвязней [indent]

Нихуя не весело, но он, конечно, продолжает хихикать. Крыса улыбается в ответ, привычно (из вежливости) отражая, хочется подойти и встряхнуть за плечи, подойти и спросить, привет ты здесь, подойти и спросить. Пересчитать зеркала на цепочках на тощей шее отразиться во всех занять больше пространства. Посмотри на меня, Рыжий почти кричит, я не хочу быть
невидимым.
— Викинга бы инфаркт хватил, — говорит в сторону (глаз сводит в нервном тике) (снова). — Некрасиво бы получилось.

                      не
                                              смешно
                                                                                            совсем
                                  не
                                                                                                   смешно
                                                                                                                                               сука

Убийство — красная точка на календаре, грязь в щели между прокрашенными досками. Коридоры и комнаты, ни одного выхода, ржавая вода по кафелю. Стекла замажут черным (в них и до этого никто не смотрел), тошнота застревает в горле рыбной костью.
— Нет, — говорит Рыжий. — Но я думал, что будет.
Получается обиженно, почти плаксиво
бедный мальчик, иди пожалею.
— Я не знаю, что я буду делать. Не знаю даже, что делать сейчас. Я.. блять, — ладони у Крысы холодные и чистые, до сих пор пахнут лесной гнилью.
Рыжий оборачивает их своими, упирается коленями в мокрый пол.
— Ты же понимаешь, правда? Кто поймет, если не ты, я, — заглядывает в лицо (пытается поместиться в зрачок, посмотри на меня, ты же здесь, посмотри), — думал, что станет легче. Я не этого хотел. Все пошло не так.
Улисс не вернется, даже если его позвать. Окно в душевой — одно и крошечное, под самым потолком.
Лампочка моргает, тухнет на секунду, зажигается снова.

[indent] вязнет в дорожных сумерках

В Могильнике учили: поболит, потом перестанет (медсестра ставила новый катетер, отворачивала простыню, трогала паучьими лапами резиновое тело) — напиздели. Рыжий скулит — побитое животное — расползается на пластилин и грязные нитки. Ночь закончится, и он закончится тоже — как бутылка вина, спрятанная в щель за кроватью, Крыса подарила, принесла из Наружности. За окном черно, даже фонарей не видно, холодно. Пахнет плесенью из водостока. Рыжий забирает нож, но он выскальзывает из рук (мокрые) (от крови) (ржавой воды), падает на кафель, звенит. Крыса пахнет Лесом, в котором его встречала (до стаи, до Улисса, до всего) — Рыжий вцепляется сильнее, прячет лицо в мокрую куртку.
— Я думал, что поможет, — говорит, наконец, тихо. — Но стало только хуже.

                                                           не согреет сугроб
                                                           песня пойкилотермная
                                                           твоя дорога домой
                                                           единственный дом

Если посмотреть в зеркала-бирки, можно собрать себя по частям: вот скула в веснушках, вот ресницы, корка от раны на щеке. Можно попробовать (не получится: что-то потерялось навсегда, смылось в забитый водосток). Не хватает пальца или куска уха, мяса в районе солнечного сплетения — может, найдется у Крысы, может, Саара запоет боль.
— Они ведут себя так.. — проглотить приступ тошноты, — всегда ведут себя так. Будто ничего не случилось. Как у них получается?
(не то, чтобы Рыжий знал многих убийц, конечно)
Так же, как получится у тебя: носи, как повязку на рукаве, прячь за очками, отворачивайся, если увидишь трофейные сапоги. Голова работает наперед, но тело за ней не потащится — хочет только цепенеть и трястись. Растить на коленях синяки, как пятна яблочной гнили. Провести рукой по лицу — один раз, второй. Лицо Улисса исчезнет с сетчатки рано или поздно (глаза выцарапывать не надо): звук, с которым он падал, тоже забудется.

наверное [indent]

В Лесу было хорошо: Крыса закладывала в ямки зверей и птиц, а потом выкапывала кости, складывала в головоломки. Рыжий перекидывался василиском и жег траву взглядом — пахло гнилью и сыростью, сосновыми иголками. По осени можно было спрятаться в куче листьев, по колено уйти в речной ил — русалки щекотали пятки и смеялись зелено. Если закрыть глаза, цвет будет такой же (нужно только отскрести кровавые пятна)
(может быть, налить хлорки)
Рыжий перехватывает ладони Крысы (до белого, до боли), ищет ее взгляд своим — расплывчатым и красным.
(видишь меня? правда видишь?)
— Я тоже, — тут уже еле слышно, — перепугался.

Отредактировано Red (2019-09-25 10:59:12)

+3

6

[indent] [indent] смерть на живую нитку

Некоторые яблоки осенью на землю не падают: созревают, да так и остаются висеть — испорченные, сгнившие, рыжие. Крыса, проходя мимо, их собирает — рассовывает по карманам, на руках и одежде остаются пыльные рыжие пятна (не отмываются, не отстирываются). На вкус — как земля, ей нравится: она ест их, спрятавшись в прачечной за последней стиральной машинкой. В них можно закопать случайно раздавленного шмеля, сдохшую под кроватью мышь, чьи-то слова — то нежные, то смеющиеся, то злые.

Рыжего тоже хочется закопать: разрезать на кусочки и сложить в ямки, разрытые по всему лезу. Глаза — замазать чем-нибудь пахучим и гадким: гуталином, например, старой отцовской ваксой — Крыса думает об этом и пытается выдавить из себя улыбку, но выходит по капельке, медленно. Не выходит. На этой земле будут расти только такие яблони — рыжий лес, ржавый лес: такой вырос где-то недалеко, после огромного взрыва — Крыса зачарованно рассматривала картинки. Если смотреть на Рыжего слишком долго, то и её лес станет таким же — она это знает: хочется отвернуться, разбить вдребезги зеркала, расколоть бирки. Ничего из этого, конечно, она не делает.

Вместо этого — осторожно сжимает его ладони в ответ: прикосновение заползает внутрь маленькой змейкой и сворачивается там, где тепло. Крыса вздрагивает: ей казалось, таких мест в ней уже не осталось.

— Я понимаю, Рыжий.

Крыса поднимает глаза и видит его — правда, видит — впервые за несколько лет. Может, зеркала всё это врали и подсовывали ей кривое, уродливое отражение, может, что-то в механическом клоуне всё же сломалось (нож застрял, магнитофон зажевал ленту со смехом), но она расслабляется и принимает его
(зрачки ржавеют)
как будто снова увидела Смерть.

— Я понимаю.

(скоро не хватит ниток)
В Могильнике Смерть был как муха, которую поздней осенью запечатали между окон: пауки плели вокруг кокон, вводили катетеры, брали анализы — беспризорные мальчики приподнимались на цыпочках и наблюдали
когда уже сдохнет
когда уже перестанет дёргаться
Крыса уже тогда понимала: не сдохнет и не перестанет. Мальчикам он и из больничной кровати снился — она рыла им ямки на пустыре. Их кроссовки, кассеты и книжки приносила ему в палату — Смерть никогда не спрашивал, откуда они. Крыса никогда ему не рассказывала. Улисс был таким же — никогда не болел, насморк в него даже через дырки в кроссовки не забирался, а умер — споткнулся о собственные сапоги, как нелепо.

— Всё потому что это неважно. Неважно, что его больше нет. Других не называют, но помнят, а о нём и вспомнить будет некому через пару дней.
Некому.
Кроме Рыжего, разумеется. Крыса не усмехается, держит злой, резкий смех глубоко в себе. На пустыре закапывать она его не будет, конечно — пусть валяется, сверху вырастут грибы с уродливыми, кривыми шляпками. Так от памяти ничего не останется — станет легче.
Крыса гладит кисти Рыжего большими пальцами. [indent] боже, не говори так

— Мы всё исправим, — бесшумно шепчет Крыса, на мгновение отворачивается, закрывает глаза. — Я знаю, как.

Вдруг снова становится страшно, до дрожи в руках — Рыжий, наверное, чувствует всё и видит: сбежать, кажется, будет легко — Лес расступается за спиной, по их ладоням ползают муравьи. Оставить его одного, перекинуться снова в Саару, запеть боль — свою, не его — колыбельной: Крысе так страшно, так страшно, так хочется показать живот,
так сложно справиться с наваждением.
Запах крови смешивается с запахом сырой земли — дышать становится сладко, дышать становится тяжело: Крыса как будто застревает во время перехода в Саару. За песни он берёт дорого.

— Смотри.

Крыса освобождает одну руку и тянется за ножом: всё ещё острый, всё ещё красный — то, что надо. Она не отрывает глаз от его лица — проводит лезвием по собственному запястью: кровь заливает их руки, кровь заливает их лезвие. Крыса улыбается, тянется пальцами к его скулам:

— Смотри, от него ничего не осталось.

Крыса размазывает по его лицу кровь и целует — колыбельная наматывается на веретено, муравьи жалят язык укусами, мох впитывает тревогу. Она чувствует, как Самая Длинная за спиной становится шире — можно шагнуть в неё навсегда, воскресить в памяти детские магические обряды, вызвать Пиковую Даму, попросить вырезать Улисса из воспоминаний
можно остаться здесь и целовать его до темноты в глазах
Крыса не уверена, что видит разницу.

— Перепугалась, — шепчет она в губы Рыжему. — Я всегда... пугаюсь из-за тебя.

Крыса на мгновение отстраняется и протягивает ему нож:

— Хочешь попробовать сам?

Отредактировано Rat (2019-11-13 22:37:08)

+3


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » harvest moon