роли и фандомы гостевая нужные персонажи хочу к вам

GLASS DROP [crossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » enter the void


enter the void

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

.          обидетьвидетьненавидетьтерпетьвертетьсмотретьзависеть
          и падать навзничь чтобы солнце било натужно било дряхлеющим апперкотом в глазные груши
          и стрелять
          под нос твердить твердить твердить
          я для тебя мы для тебя всё для тебя

https://i.imgur.com/mNJrZnd.png

несколько дней до выпуска; рыжий, крыса, пустырь,                           
чьё-то перерезанное горло                           

Отредактировано Rat (2019-05-01 00:37:41)

+8

2

Like love: first you pick up; then you lay down; then discard; then discard; then discard.

Внешний мир начинает заполнять по кускам. Сначала набивается в носоглотку - режет, кашляешь, сглатывать больно. Сплевываешь в раковину небо, как никотиновую мокроту, открываешь пошире кран. Только без толку - ползет иголчато по трахее, надувает изнутри легкие. Им наливаются глаза, его находишь под ногтями и корочками старых порезов. Ближе к выпуску Рыжий становится молчалив, возможно - угрюм, однозначно задумчив. Стая перетряхивает всю комнату, пытаясь найти муху, которая его укусила, а не найдя, пристыженно раскладывается по спальным мешкам. Пускает звук по расшатанным проводам.

Под внешним миром, разумеется, понимаем здесь кровати и стулья, клочок неба в бельмоватом окне, хлопья краски - бежевой или зеленой, пошедшей когда-то пузырями от неправильного нанесения. Следы эмульсионки Леопард когда-то поливал специальным раствором: краска превращалась в рыхлую кашицу и легко отходила от стен. Поскребешь чем-то плоским - следа не останется, только память о том, где ошибся (а через какое-то время только о кашице и вспомнишь). В этом и варятся. Рыжий прилепляется ухом к нагретой стенке, как будто она ему может напеть свои надписи: под внешним миром он подразумевает совсем другое, но мозгов хватает, чтобы никому не говорить.

Не боится. Или, по крайней мере, гораздо меньше, чем принято местным этикетом: не того, как оно будет там, а всего лишь чувства, которое возникает, когда отдираешь от себя кусок кровоточащего мяса. Рыжий неубиваем, как таракан, нагл и улыбчив, но на этот счет иронизировать почему-то не получается даже у него. Грусть у него тихая, незаметная: выковыривает из себя куски выжженного известью бетона да пересчитывает куриные кости на шее. В остальном все по-старому.
С Рыжей, конечно, продолжает здороваться в коридорах.

Case in point: When you reach the bones table, you stop. Stare. Consider.

- Любишь ты все упрощать, - говорит Крысе как-то невпопад, в ответ на реплику, которую она то ли произнесет через двадцать минут, то ли вообще забыла. Наружность, окрашенная в бутылочный зеленый, совсем не кажется страшной, - Рыжий прячет руки в карманы, беззастенчиво пялится по сторонам. Ему отвечают взаимностью: пары глаз неодобрительные и цепкие, каждая устойчиво прилажена на соответствующее лицо. Он невозмутимо скалится и достает изо рта леденец.
- Скучновато, конечно. Но далеко не так херово, как ты рассказывала.

Рыжий держит в руках крысу - живую, настоящую. Серую, а не из домашних.  А что делать с ней, не знает: то ли с рук кормить, то ли отпускать, то ли черт его разбери. Кровь Саары у него до сих пор под языком, а человеческое тело помнит, кто не дал ему уйти окончательно в перегной леса. Отзывается синяками, следами зубов и когтей (пусть даже видно их только в лунном свете) - жилы резонируют песней. И по этому поводу хочется догнать, ухватить за руку - да ты чего, да кто же так делает, да я заслужил разве, - но идет все так же неторопливо, рассматривает дома и асфальтированные лица прохожих. Раскусывает леденец с громким хрустом. Вопросы оставляет копиться в правом подреберье.

Крыса идет впереди, тонкая и черно-белая, бросая за собой обрывки взрезанного воздуха. Ботинками притаптывает их в землю, как сигаретный пепел. Рыжий наблюдает за тем, как еле заметно вздрагивают ее плечи, как кожу натягивают изнутри узкие косточки. Хрупкой кажется примерно в той же мере, что и нож-балисонг.
- Эй, - говорит. - Я устал. Давай присядем.
Чужие взгляды - сотня слюнявых и прилипчивых языков. Жрут всегда в той же мере, что кормят: хуевый какой-то получается обмен, неравноценный.
Проволочные сетки. Свежие лужи в бензиновой паволоке.

Обо многом бы, конечно, сказать. Мерзкое слово бла-го-да́р-ность застревает в горле рыбной костью (ему рассказывали, что если случайно вдохнуть иголку, то она попадет в кровеносные сосуды и дойдет до сердца: смерть будет мгновенной). На деле - царапает да гноится, ничего, в общем-то, интересного. Рыжий перебирает варианты - чернильно размазывает по партам, навсегда прячет в отпечатках зубов на древесной коре. Что-то даже сблевывает в кабинке учительского туалета, но припухлость и боль при глотании все равно никуда не уходят.
Крыса не меняется ни во взгляде в зеркальные бирки, ни в лице.

А память о Самой Длинной у него до сих пор клочками. Знает только, что кровь Саары его убила бы с вероятностью куда большей, чем Соломонова бритва. В этом, собственно, и вопрос. Крыса идет все еще впереди: видно спину и черный рюкзак, болтающийся на одной лямке. Рыжий тащится за ней, хлюпая промокшими кедами. Держит руки в дырявых карманах.
Крыса прячет лицо, заставляя за собой следовать, прячет глаза в разбитом зеркале, прячется в Наружности месяцами. Спит под занавесом из сотни колокольчиков, которые зазвенят, если кому-то вздумается подойти.
Но когда Рыжий показывает ей глаза Смерти, она выходит сама.

Suddenly the smell of holes burning pockets. Suddenly, the game you watch ends. Like love. Right? Somebody?

Рыжий сплевывает на землю пластмассовым стебельком, садится прямо на землю. Дергает вниз очки, снимая с мира зеленую масляную пленку. Колени выглядывают из двух дыр на джинсах: тощие, в ссадинах и припаленных волосах.
- Эй, - говорит. - Посмотри на меня.

Отредактировано Red (2019-05-01 23:03:00)

+6

3

А смерть они откладывают на потом.
Крыса понимает это, когда время становится слишком тяжелым: для того, чтобы двинуться дальше, нужно отодрать ноги от усыпанного тополиными почками пола. Каждый старается набить последние дни под завязку, нашить на них ещё с десяток лишних карманов — молнии, конечно, не выдерживают и расходятся: из них то и дело вываливаются чьи-нибудь фотографии (дети на ни них никогда никому не знакомы), чей-то воздушный змей (своим его никто не признаёт). Табаки и Русалка называют находки ничейными, собирают коллекцию — дни цепляются за них, спотыкаются, делают крюк.
Крыса отдирает от майки репейник — скорее уже по привычке — на его месте всё равно тут же появится новый. Это Белобрюх (а может, и  кто-то другой) забрасывает в коридоры крючок за крючком — цепляется за всё, что может, лишь бы оставить след, задобрить стены, провалиться на новый круг. Белобрюх (а может, не только он) готовится к смерти так, словно от неё можно спрятаться в дневнике Курильщика, защититься амулетом от сглаза и бусами из зубчиков чеснока. Чем ближе выпуск, тем острее они этого не замечают: колокольчики над матрасом Крысы вздрагивают, не выдерживая их молчания. Страх делает невозможным реальное — на выпуск смотрят как в море, которое не могут охватить одним взглядом. Знают: есть что-то и за линией горизонта, но мысли об этом тревожные, неприятные — лучше подтереть их ластиком осторожно, набросить поверх мечту об автобусе Чёрного, связать спальни друг с другом протянутыми между окон кабелями. Чем ближе выпуск, тем менее реальным он кажется — во дворе у Крысы кружится голова, каждый закоулок, каждая трещинка, каждый камень становятся больше, напитавшись их привязанностью и воспоминаниями. Словно каждое место становится плакательным — только и остаётся, что жечь костры. В Доме и раньше не было ничего, лишённого чужих отпечатков, но сейчас они отделяются, ходят по двору беспокойно — становятся самостоятельными (молнии не выдерживают и расходятся). Старое пятно на асфальте прожигает Крысе подошву — это же то самое место, где прошлой осенью <...>
Крыса закуривает, оглядывает двор через красное стёклышко: раньше оно показывало много теней, а последние месяцы — только один силуэт, чёрный, как сгусток крови. Между половицами ей в последнее время всё чаще видятся белые зубы Дона — наверное, после выпуска он тоже умрёт окончательно. Ничейная вещь, заброшенная на Изнанку.
Эту смерть тоже можно отложить на потом. В Наружности дышится легче — Крыса ломает дрожащими пальцами сигарету и улыбается. Смерть не придёт, если ты закроешь глаза, Дом навсегда останется прежним, если не видеть, как его покидают.

— Здесь не плохо. — Крыса пожимает плечами, но не оборачивается. — Здесь никак. Как будто закатился в щель между плинтусом и стеной.

Щель заселена сквозняками — это она ещё во время первой вылазки поняла. Сначала Крысе казалось, что сквозняки местных не трогают — кусают только чужих, метелью заползают под ворот куртки, позёмкой царапают щиколотки, а потом увидела, как к земле примёрз мужчина — бездомный, худой. Санитары лили под него крутой кипяток, кожа превращалась в разваренную липкую кашу, сквозняки жалили языками прохожих, а он молчал — наверное, уже не чувствовал боли.
От них со временем учишься — главное, чтобы ночь не застала врасплох. Зимой Крыса держится поближе к вокзалам, от скуки забирается в животы пригородных поездов, заглядывает во дворы, подбирает коды для входа в подъезд (домофоны иногда замерзают и не отзываются — тогда надо подышать на них тёплым воздухом и попытаться ещё раз).
Осенью и весной подойдёт и дно реки, и теплотрассы, и подземные переходы.
Летом можно засыпать в парках и автобусных остановках, рассматривая жёлтые окна домов через разноцветные стёклышки.

— Зато здесь прятаться хорошо. Если хочешь побыть один. Даже лучше, чем в Клетке, знаешь. Они пялятся, конечно, как на прокажённого, но смотрят как будто не на тебя, — Крыса ловит зеркалом лицо одного из прохожих, пока подыскивает слова. — Смотрят на то, что придумали сами. А ты как будто не нужен. Не должен им ничего. Существуешь только для себя, а может, существовать и вовсе перестаёшь.

Может, это всё из-за сквозняков: дышали на них так долго, что превратили лица в красные пятна, а потом и вовсе стёрли всё — начисто, как наждачкой. Дома у них такие же — стёртые, с нарисованными глазами, хмурящиеся друг на друга через заваленные мусором пустыри. Крыса бывает здесь часто, но улицы всё равно кажутся ей неразличимыми, словно кто-то вырезал трафарет многоэтажных застроек и многократно размножил.
В Наружности ей не нужны зеркала, чтобы отвечать на взгляды прохожих: здесь сразу заражаешься стёртостью, освобождаешь от истории, клички, собственного лица. Сбросив это, Крыса может стать кем угодно — рассерженным мальчиком с обрезком трубы и выбритой головой. Ржавой трансформаторной будкой, застрявшим в сетки забора клочком жёлтой травы, деревянной доской, переброшенной через глубокую выбоину на дороге.
Это как в Лесу. Только в Лесу всё становится всем, а здесь превращается в ни-че-го.

— Может быть, это потому, что в Наружности всё как будто ненастоящее. В любом случае, сейчас здесь лучше, чем в Доме
Крыса неловко осекается и поправляет рюкзак.

день ледяной.
похоронили кошку; осталась коробка;
взяли, сожгли за домом.
блохи, что не извелись огнем и землей,
погибли от холода.

На Рыжего Наружность, конечно, не действует — он не становится стёртым, пустым. Приносит с собой яркие огни каруселей, связку змеиных хвостов, запах лекарств, сиреневый мох. Поэтому расчёсочники смотрят на него с такой злостью — принюхиваются, кружат вокруг неловко, оглядываются через плечо. Слепые, конечно, но замечают кого-то чужого — проваливаются в его тень по колено, царапаются о ветки клёна растянутый в ухмылке рот. Интересно, как долго в Наружности заживают лесные укусы, делают ли после них прививки в районных Могильниках
или тут же затягиваются
как будто ничего не было.

Рядом и Крыса теряет прозрачность — кажется, вот-вот обрастёт шерстью, колючками, чешуёй. Рыжий даже очки пока ещё не снимает, а полупустой рюкзак уже больно оттягивает плечо — наверное, с непривычки. После Самой Длинной Крыса месяц засыпала на дне реки, словно в Наружности стыд и вину можно стереть вместе с лицом,

ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ НЕЛЬЗЯ

но зубы всё равно блестели посреди ила:
у нашего крысёнка теперь откуда-то две улыбки,
розовая и красная — поперёк горла

когда вернулась — избегала его в коридорах, зеркальные бирки переворачивала внутрь глазами. Вина вернулась за ней по следу: мёртвые услышали её и отвернулись, стали её избегать, на касания и песни отвечать холодом и молчанием. Неподвижный майский жук, которого Крыса несла в спичечном коробке во двор, чтобы ласково уложить в землю,
просыпался вдруг
исчезал вместе с коробком
как будто его и не было.
И так было много раз.

Лес тоже её не пускал — не отзывался, не приходил во сне. Крыса соскребала ножиком штукатурку, но под краской не было ничего — ни грибов, ни гнилых пней — только свежие пятна крови. Рыжий, может быть, через очки их не замечал, но от взгляда Смерти даже у Крысы никогда не получалось спрятаться.
Раньше и не хотелось — приходила сама, а теперь и не знает, каким будет её отражение,
— эй, посмотри на меня,
но...

...об этом думать нельзя.
Крыса сжимает в ладони кольцо Слепого, чтобы сдержать дрожь — воздух Наружности отслаивается от неё, возвращает лицо, имя, история, шелушащиеся порезы, голый хвост,
ты — чудовище, — говорит ПРИП,
сколько можно упиваться своим уродством?

Рыжий прикармливал её ложью и бритвами — приручал осторожно, набрасывая на шею железную проволоку. Только в его глазах Крыса видела себя красивой — и верила ему, хоть и недолго — поэтому теперь так не хочет увидеть Дона,
улыбающегося ей с Изнанки.
{Я его только испугать хотела}, но лезвие выскользнуло из рук и распороло горло. Он даже испугаться не успел, а Крысе до сих пор страшно. Может быть, это голодный Саара проснулся в мужском туалете — когда Крыса очнулась, её рот был красным, {я не знаю, как это получилось}.

Крыса знала: кровь Саары может отравить даже василиска, но отданная добровольно превращается в противоядие.
Когда-то они со Смертью придумали лесную игру: он становился деревом, а она — растущей из него тенью, он становился озером, а она стрекозами, он — травинкой, а она — улиточным домиком.
— Если бы ты согласился остаться, мы бы могли играть в неё бесконечно, — шептал Саара. — Зачем тебе возвращаться. Останься со мной. 
Крыса удерживала его на руках — вспоминала, как увидела его с Рыжей в палате: они перебрасывались солнечными зайчиками, как мячом. Эта игра ему тоже нравилась,

значит, нужно вернуть его солнцу, а другого крысёнка у солнца забрать.
— Ты попрощаться хочешь? — Крыса не сопротивляется, тянет руки к теплу. Нужно было рассказать ему раньше, но так хотелось посмотреть в глаза Смерти
хотя бы в последний раз.

Отредактировано Rat (2019-07-04 19:37:22)

+6

4

детство, прошлая жизнь, полиомиелит у сестры, скарлатина у брата, речная слепота,

Из кабинета химии сперли как-то целую кружку магниевых обрезков. Рассыпали во дворе и подожгли — горело красиво, ярко, а потом стрельнуло искрой и попало в Викинга. В брови у него до сих пор круглая залысина (когда схватился за глаз, знатно пересрали). Пока разобрались, уже догорело: обрезки сплавились в однородную черную массу, только сизый дымок тянулся вверх. Рыжий обернулся на них уже на входе в здание, вздохнул и закусил губу. Ладонь была тяжелая от невыписанного подзатыльника.

В воздухе точно такое же трансформаторное гудение — куском горящего металла уже щелкнуло в воздухе, но за лицо Викинг еще не схватился и не заорал. Две, может быть, три секунды неопределенности зачем-то растягиваются на несколько месяцев, многократно умножаются в весе. Здание в три этажа набухает и идет трещинами, осыпается сухой штукатуркой, ощетинивается надписями и взволнованным гулом. Рыжий прекрасно понимает, о чем говорит Крыса — от чужого предпанического тесно даже в собственной голове.
— Тише так точно. От них сейчас даже в лесу не спрячешься.
Деревья ерзают корнями, над лужами комариный звон — одичав от голода, грызут даже нетеплокровных. Острые углы зато крошатся и щербятся: все какие-то сентиментальные, сонные, перегретые на раннем солнце. Рыжий спешит, как часы — свою потерю уже переживает, прячет в конфетную фольгу и закапывает в землю. Уцепиться не пытается, но горло само отказывается разжиматься, чтобы сказать «пока».
[indent] Больше не увидимся.
Вещи свои раздаривает, пока не остается что-то меньше полупустого рюкзака — бери да помни.

судороги и столбняк, книжные черви, глисты, вши в голове, земляные черви,

https://live.staticflickr.com/153/353985201_bf5d4e9b65_b.jpg

А за что цепляться? В новую жизнь всегда входишь голым, сколько бы чемоданов на себе не тащил. На Изнанку, помнится, даже собственного тела не брал — что ему те карманы да рюкзаки. Что хотелось бы взять, то с ним не пойдет, а до остального дело небольшое. Рыжему не страшно: знает, что куда бы не зашвырнуло, сможет выкрутиться и заболтать. Из могилы дорогу себе процарапал, здесь тоже получится. Вывески на домах яркие, красивые — верти себе головой, как сорока, пересчитывай номерки на одинаковых домах. Деревья высокие, в свежей листве (еще не пыльной от дождя, а в Лесу почему-то вся облетела и пережухла). Рыжий прикусывает в последний раз леденцовую палочку — взгляды Расчесочников липкие, как следы от сахарного сиропа. Вымазавшись как следует, собирает на себя тополиный пух и обрывки мусора. Улыбается вежливо, крайне очаровательно.
— А по мне, так пусть смотрят. Хоть не притворяются, что видят, — салютует прохожему, высокому мужчине с пакетом и проседью в голове. — А то бывает, что навыдумывают хер знает чего, а ты исполняй.

Дергайся себе, как пиздоватый Арлекин на ниточках. Спектакль утомляет Рыжего уже который месяц (маску по вечерам не отодрать с кожи, следы бугристые и некрасивые, как от ожогов), но здесь только приготовиться: дальше будет хуже. Хочется, конечно, в какое-нибудь тихое место — заночевать под мостом или в двадцати метрах от него, в тени от кривой и раскидистой ивы. Но моста, может, и нет. Может, он его просто высмотрел в какой-нибудь книжке.
Или увидел в косо подвешенных репродукциях — тех, что в кабинете географии.

спёкшиеся маршмэллоу, в солнечных ожогах дистрофик, увесистые пиявки
которые сосут язвы,

Кости на шее негромко перестукивают — собственную боль не украдешь, но можно спрятать. К связке в последнее время все чаще поднизывает новые; задумавшись, неосознанно прикасается, как языком до больной десны. Даже сейчас вертит в пальцах — джинсы пропитываются земляной сыростью, спина со скрипом впечатана в ржавую сетку. Без очков выглядит маленьким каким-то, взъерошенным. Чуть выше правого локтя — неровное пятно в гематомно-синем.
— Прощания еще успеются. Я.. — воздух в нос идет шумно, с животным каким-то клекотом. — Спасибо сказать хочу. Да.
Слово на вкус горькое, будто облизал пальцы в оранжевых пятнах чистотела. Рыжий осекается, не продолжает — вжимается пальцами в крайнюю кость, свежую, еще не посветлевшую. Здесь бы с пояснениями, конечно, и вообще по-человечески. А не как обычно.

Быстро понял, что девчонка тоже отмечена смертью — может быть, даже раньше, чем про себя. Руки у нее были холодные, чуть липкие, как лягушачья кожа, а глаза огромные, спрятанные за грязной челкой. Имя он узнал только потом, от Рыжей — та прикрыла его ладонью и шепотом протолкнула в ухо, будто из этого был какой-то большой секрет. Чепуха, он тогда еще подумал. Мое куда страшнее. А потом пригляделся: человеческая кожа на ней держалась плохо, будто норовила уползти и спрятаться в подкроватный угол. У него самого такое бывало, но на этой стороне никогда. Как будто ей сначала было написано быть лесной тропой или белогубым зверем, и только после этого — затравленным люденышем в больничных обносках. Рыжая на нее еще обиделась, что играть с ними не хотела, уже потом вдвоем поняли, что их игр Крыса просто не знала.
Рыжий с силой дергает кость — связка трещит и наконец рассыпается. Переводит вниз взгляд, какой-то тупой и ошарашенный. Начинает подбирать, но пальцы плохо слушаются.
— Слушай, у тебя закурить не найдется? Мои все растаскали.

                                    семилетний зуд, на хую бородавки, здорово было
гонять под дождём в футбол со всеми этими хворями малообеспеченных групп населения,

«Мои» — это стая, конечно, родная настолько, что могла бы жить на другой планете. Рыжий иногда думает, как было бы среди других. Пришлось ли бы притворяться, отдирать от себя старую кожу, чтобы обрасти новой. Засыпать на верхнем ярусе, оставляя очки на расстоянии вытянутой. Как-то раз он их во сне чуть не раздавил, но это было давно: кошмары с тех пор ему сниться перестали. Сейчас поднимает их с земли, конечно, обтирает футболкой от грязи. На Крысу смотрит исподволь — только сейчас замечает в глазах отблеск бритвы.
Фитиль вернулся, — Рыжий подбирает кость, прячет в карман, — Соломон на чужой еде слепнет в подвале, — берет вторую, —
а Дона не нашли.
— Крыса? — переспрашивает осторожно, ласково даже. Словно спугнуть боится. — Крыса, посмотри на меня.
Взгляд поднимает, встречает своим: речной ил мягок на ощупь, нужно только знать, где идти. Внутрь проскальзывает легко и привычно, как хорошо знакомый любовник. Диапроектор отщелкивает картинки — вот стены учительского туалета, вот перегоревшая лампочка, вот пятнистое от ужаса лицо Дона. А вот кровь.
[indent] А вот кровь.
[indent]  [indent] А вот кровь.

Рыжий выдергивает себя силой — картинка гаснет и сворачивается по краям. Одно наслаивается на второе: в глазах темнеет, воздух падает в легкие комковатой массой, похожей на плохое тесто.
Сжатая в руке кость ломается пополам — боль обжигает руку, по предплечью ползет обратно вверх. Помогает прийти в себя. Рыжий мотает головой и пытается продышаться.
Молчит.

что, скажешь, моё поколение не лучше всех?

https://66.media.tumblr.com/1f31380c19bc7125c1b5f1e64b7149c9/tumblr_oyyeo38RUD1r4u4hbo1_1280.jpg

— Где ты его? — спрашивает наконец.

Ладонь вытирает о грязный песок (бутылочное стекло вгрызается в кожу, красит в красный). Зубы острые, злые ножики — Рыжий думает о ночи в спортзале, о том, как жег тряпки, пропитанные чужой кровью и собственной желчью. Дон был высоким и жилистым, прыщавым по всему телу. И сказочным долбоебом — но за такое, конечно, не убивают.
[indent] (Еще как убивают.)

Чем крови больше, тем ее сложнее вымыть — забивается под веки, склеивает волосы, расползается соусом по картофельному пюре. Когда Рыжий стал вожаком, он обрил голову под ноль-три: так до сих пор и ходит.
— Я бы сам справился, — говорит тихо. Осторожно тянет вперед руку. — Не надо было тебе вмешиваться.

Но теперь-то что поделать.

Отредактировано Red (2019-05-13 19:51:30)

+5

5

[indent] небо спелёнуто тугой парусиной вокруг незрячей морды;
Так просто сказать, что всё вышло случайно: Крыса перепугалась, лес шептал под руку, ночь звенела над ухом ножами. Я всего лишь хотела его напугать — всё равно, что сдать домашнюю работу с помарками: теряешь балл за неаккуратность, учитель отправляет мыть руки в туалет — ничего, бывает, ничего страшного. Берёшь черновик, заводишь другую тетрадку, чернила оттираешь щёткой и щелочным мылом. Если повезёт, даже свитер можно будет носить ещё несколько дней — пятна крови на чёрном всё равно никто не заметит, постираешь потом, со всем остальным.
Крыса хочет хотя бы попробовать — завязать глаза и себе, и Рыжему, отделить от себя его смерть, спрятать в ящик на верхней полке. Может быть, её увидят Табаки с Русалкой, назовут ничейной, когда не найдут владельца
Крыса, конечно, им ничего не скажет.

Так просто соврать себе, а Рыжему — не получается. До утра Крыса сидит в душевой кабинке — со свитера вода течёт красная, ржавая, в стоке собираются листья и мёртвые комары. Дона никто не найдёт — она хорошо его спрятала: ногти грязные, чёрные от земли. Дона никто не найдёт — это вышло случайно, — лес шептал под руку, ночь звенела над ухом ножами. Крыса повторяет это несколько раз — заговор работает, но успокоиться не получается. Ничего, нужно время: выстелить надрез ватой, кошачьей шерстью. Крёстная стоит у неё за спиной — правда лежит на тарелке холодными, скользкими комочками манной каши, Крыса размазывает их по стенкам. Никто не уйдёт отсюда, пока ты не доешь свой завтрак — приходится жмуриться и глотать, с каждой ложкой во рту остаётся всё больше земли. Попробуй сказать, что не хотела его убивать: когда-нибудь свитер выцветет, а пятна останутся прежними.
Рыжий, наверное, узнает гораздо раньше — Дон улыбается им со дна тарелки.
(ну же, скажи, что тебе его жалко)
[indent] кости трутся о выхолощенные связки, клацая словно зубы;
— За такое не благодарят, — её передёргивает. Взгляд хочется спрятать где-то в пыли и копоти, глаза бросить в пожухлой траве и присыпать пеплом — Крыса назло себе этого не разрешает. — Я хотела, чтобы ты остался.
Учиться говорить приходится заново, шаг за шагом. Тогда, в Лесу, это казалось странным: Крыса повторяла за Смертью, но слова изо рта выпадали мёртвыми, лежали в ладони, как прихлопнутые комары. Не прорастали в землю — оставались чужими, подчёркивали различия, собирались в складки. Язык создаёт щель между собой и другим — Крыса поняла это намного позже, но почувствовала тогда: Смерть был первым, с кем ей хотелось заговорить. После каждого слова в животе образовывалась дыра — её заполняло чувство мягкое, как облако, как одуванчиковое молоко. Нежность, — так Смерть объяснил ей потом. (Смерть — это нежность: так Крыса запомнила его слова.)
А потом он стал Рыжим и Крыса говорить разучилась: слова прорастали в кожу, как старые грязные пластыри.
— Просто ты этого не хотел. Никогда.
Если срывать теперь, то рывком: Крыса мнётся, пробует размочить их в воде, тянет за каждый уголок, но времени совсем не осталось. Если говорить теперь правду, то полностью, ни за что не прячась: зеркала нужны были раньше, чтобы резать мёртвое вместо живого.
— И поэтому сегодня за мной пошёл, верно? Потому что не хотел оставаться.
Крыса медлит секунду, но выдыхает — с клёкотом, — и переворачивает их изнанкой.
[indent] жрать больше не хочу — никогда.
— Держи, — Крыса протягивает ему пачку, сама не закуривает — боится порвать сигарету дрожащими пальцами. Без зеркал непривычно: она шарит руками внутри, вместо нежности — солнце и волдыри. Кожа липнет обрывками к его языку — нужно поторопиться, а то ничего не останется.
Может быть, нежность всегда такой и была, а она забыла?

Лес — безрукий, безногий и косоглазый, лезвие не удержит (а она смогла). Иногда он залезает в чужие коляски, оставляет между лопаток след — влажный и скользкий, словно укус пиявки. Говорят, если разрезать такие вечера пополам, мякоть вывалится дырявая и червивая — жди беды. Крыса кладёт их в солёную воду и ждёт, но вынимает, кажется, слишком рано — все черви вылезли, а один остался. Ползал, кажется, возле глаза — она привыкла и больше не замечала.
Вспомнила только в Самую Длинную.

— Не здесь.

От взгляда Рыжего глаз разбухает, разрастается чёрной опухолью, вываливается из-под века воспоминаниями: гной, сукровица и земля с Изнанки. Крысе, конечно, хочется отстраниться — ещё слишком рано, — но нож входит в зрачок осторожно и ласково, швы расходятся сами. Смерть Дона зеркала не показывали — вслед за Рыжим она видит её впервые: раньше казалось, что кровь не такая яркая (в отражениях всё будто покрыто пылью). Крыса ожидает увидеть Лес, но он не появляется: только учительский туалет, плавающие в затхлой воде бычки. Значит, это не он. Значит, она сама так решила.
От того, что Рыжий теперь тоже знает, становится легче. Такого я никому не позволяю, — сказала Крыса ему когда-то: соврала, конечно.

— Нет, — улыбается: теперь можно не врать. — Нет, я так хотела.
Крыса медлит, но касается его руки пальцами: нежность — не облако и не одуванчики, а злой раскалённый шар
— Чтобы он забрал Дона, а не тебя.
пусть он проглотит её сегодня, уже и не жалко (а может и не было никогда)

Отредактировано Rat (2019-07-10 05:16:24)

+3


Вы здесь » GLASS DROP [crossover] » фандомное » enter the void